Эпилог

Комментарий к Эпилогу

Публикую Эпилог раньше последней части основной истории по двум причинам. Во-первых, в Эпилоге нет ни слова о главных героях. На мой взгляд, как-то странно читать о второстепенных и не самых приятных персонажах после того, как история главных героев уже завершена. И во-вторых, эта часть оставляет после себя не самое приятное впечатление. По моему скромному мнению, не такое «послевкусие» должно остаться после прочтения этой замечательной истории. P.S. Последняя часть очень длинная, возможно, мне придётся разделить её пополам 🤗)))

Эпилог

В коридоре, ведущем в подвал, висело несколько ветряных колокольчиков.

И всякий раз, когда раздавался звон колокольчиков, Цзи Цинлань знал, что это идёт тот человек. Шаги того человека были лёгкими и бесшумными, словно падающий на землю пух, и казалось, что он повесил ветряные колокольчики специально, чтобы те, кто не слышал его шагов, узнавали, что он идёт.

Как и в этот раз.

Раздался мелодичный перезвон колокольчиков.

И в другом конце подвала смутно забрезжил свет.

Цзи Цинлань рефлекторно зажмурился.

— Разве я невкусно готовлю? Почему ты ничего не ешь? — со вздохом посетовал человек, держа в одной руке подсвечник, а в другой – лапшу, — Ты умрёшь от голода, если не будешь есть.

Цзи Цинлань опустил взгляд на миску с лапшой, стоящую на полу, и не проронил ни слова. За несколько дней, проведённых взаперти, он ясно осознал, что этот лысый толстяк перед ним – высокомерный, непредсказуемый и крайне упёртый безумец, который любит безразлично взирать свысока на распростёртую у его ног жертву, пока забавляется с ней.

Толстяк поднёс подсвечник чуть ближе.

Тусклый оранжевый огонёк осветил обнажённое тело Цзи Цинланя, усеянное множеством глубоких и мелких порезов: некоторые из них были покрыты каким-то снадобьем, некоторые посыпаны солью, а из некоторых торчали тонкие шипы. Ужасающее зрелище.

— Больно? — толстяк посмотрел на него с озабоченным выражением лица.

Цзи Цинлань по-прежнему не поднимал головы.

Толстяк поставил лапшу на пол, рядом с предыдущей миской, затем снова выпрямился и с необычайной серьёзностью спросил:

— Ты действительно не хочешь подумать над моим предложением? Хотя ты скован, но я же не заблокировал твоё боевое мастерство. Если захочешь, ты всегда можешь освободиться, чтобы опустить голову и съесть лапшу.

Цзи Цинлань по-прежнему не отвечал.

Толстяк очень долго смотрел на него, а затем медленно кивнул:

— Значит, ты, даже умирая от голода, не можешь переступить через себя, — он поставил подсвечник на пол, подцепил палочками лапшу и поднёс её ко рту Цзи Цинланя.

Цзи Цинлань съел её, даже не задумываясь.

— Не боишься, что я тебя отравлю? — поинтересовался толстяк, — Я ведь, считай, твой дядя по наставнику.

Цзи Цинлань усиленно жевал лапшу, не обращая на него внимания.

Толстяк нахмурился, вытянул руку, слегка коснулся Цзи Цинланя, и вся только что съеденная лапша моментально вылетела наружу.

Цзи Цинлань бессильно согнулся в приступе рвоты.

Толстяк посмотрел на свою испачканную рвотой обувь и покачал головой:

— Я не люблю, когда меня игнорируют. Советую тебе начать говорить. Я знаю, что ты не хочешь умирать.

Цзи Цинлань медленно поднял голову, выглядя всё таким же спокойным, как и прежде:

— С чего ты взял, что я не хочу умирать?

— Император всё ещё жив, как ты можешь при этом хотеть умереть?

Уголки глаз Цзи Цинланя дёрнулись, и он прошептал:

— Ты лжёшь.

Толстяк покачал головой:

— Пилюля Пяти Минералов и Семи Трав, которую оставил твой наставник, хотя и мудрёная, но нет такого яда, от которого нельзя найти противоядия. Тебе не следовало выбирать меня, чтобы отравить императора, когда ты попал во дворец, так что я не мог остаться в стороне, даже если бы захотел.

Цзи Цинлань уставился на него испепеляющим взглядом. Если бы его взгляд мог превратиться в яд, то стал бы самой ядовитой отравой в мире.

— Впрочем, оно и к лучшему, — произнёс толстяк, — Я тоже не выношу этого императора. Ты его отравил, и у меня появилась возможность оставить его «полумёртвым». Так что мне следует даже поблагодарить тебя.

— Для чего тебе это? — спросил Цзи Цинлань.

— А ты не догадываешься? — толстяк удивлённо посмотрел на него, а затем недовольно произнёс: — Если ты не можешь догадаться, значит, ты дурак. А раз ты дурак, то я не могу пригласить тебя присоединиться к моей партии в ци. А если ты не можешь участвовать в моей игре... то зачем мне тогда кормить тебя лапшой?

— Ты меня отпустишь? — спросил Цзи Цинлань.

— Знаешь, каких людей я ненавижу больше всего? Тех, кто говорит слишком прямо и не любит размышлять, — ответил толстяк.

Цзи Цинлань долго молчал, а потом произнёс:

— Ты хочешь посадить на трон императора-марионетку? — сколько коварных приближённых преуспели в этом на протяжении веков.

Толстяк рассмеялся:

— Ты слишком высокого мнения обо мне. Думаешь, так просто посадить на трон императора-марионетку? Для этого нужно иметь много власти, и чтобы повсюду были свои люди. Я всего лишь ничтожный придворный лекарь, как я могу обладать таким могуществом? Мне лишь нужна благосклонность императора, искренняя и беззаветная.

— А есть какая-то разница?

— Разумеется, есть. Я хочу, чтобы император безгранично доверял мне и прислушивался к каждому моему слову, но я не хочу быть связанным никакой рутиной. Я одинокий человек, у меня нет ни дома, ни родных, ни жены, ни детей, поэтому всё, чего я хочу, – это наслаждаться свободой и безмятежностью.

— С твоими медицинскими навыками, куда ты не сможешь отправиться? Где тебе не будет свободно и легко?

Толстяк покачал головой:

— Разве это одно и то же? Я хочу, чтобы, когда я пожелаю съесть личи, кто-то доставит их мне, не считаясь с трудностями долгого пути. А когда я захочу насладиться песнями и танцами, кто-то приведёт ко мне лучших танцовщиц в мире.

Цзи Цинлань не удержался и хмыкнул:

— Ты хочешь стать Ян-гуйфэй или Бао Сы?

*杨贵妃 [yáng guìfēi] – Ян-гуйфэй, любимая наложница императора династии Тан Сюань-цзуна, одна из четырёх великих красавиц Китая. 褒姒 [bāo sì] – Бао Сы, любимая наложница императора династии Чжоу.

— Почему бы и нет? Это же так прекрасно – пользоваться благосклонностью императора и не вкалывать ради страны.

— Бред сумасшедшего, — прокомментировал Цзи Цинлань.

— Ой, ты, что, мне не веришь? — толстяк упоённо вскинул голову: — Когда-то мне уже довелось повстречать целых двух таких императоров, но, к сожалению, один из них состарился и выжил из ума. Он поверил клевете лукавой наложницы и отдалил меня от себя. Мне пришлось его убить. А другой втайне опасался меня из-за смерти Цзи Хуэйхуана и даже хотел сослать меня за тысячу ли, чтобы я убил Лин Ян вана для него, так что его мне тоже пришлось убить. И вот я наконец-то дождался третьего, но этот совершенно не ценит меня. Вообще-то я не собирался его убивать, всё-таки он обеспечивал меня хорошей едой и неплохо ко мне относился. Но тут вдруг появился ты, выскочив, как Чэн Яоцзинь. Я думал об этом всю ночь и решил, что мне стоит снова попытать счастья. Возможно, у меня получится найти нового, более заботливого императора.

*半路杀出个程咬金 [bànlù shāchū gè chéngyǎojīn] – «на полдороге напороться на Чэн Яоцзиня» = нарваться на неожиданное препятствие. 程咬金 [chéng yǎojīn] – Чэн Яоцзинь, легендарный генерал династии Тан, реальный человек, а также персонаж рассказа «Сказание о династии Тан» 《说唐》 [shuō táng], на основе которого и возникло данное выражение: хотя Чэн Яоцзинь владел всего тремя боевыми приёмами с топором, ему, тем не менее, часто везло, и иногда он внезапно появлялся перед лицом врага, не давая тому опомниться.

Цзи Цинлань потрясённо смотрел на него. Этот человек говорил о таком серьёзном деле, как убийство императора, как о чём-то заурядном, словно это было также просто, как приготовить обед.

— И тебя... тебя никто не пытался убить?

— Были, были такие, но им не повезло, и теперь они все мертвы. К слову сказать, самое прискорбное то, что среди них оказался и Цзи Хуэйхуан. А ведь он так нравился мне! Он был лучшим в боевых искусствах, а я – в искусстве врачевания. Вместе мы могли бы прижать императора и жить припеваючи, имея всё, что захотим. Но он решил встать на сторону императора и пойти против меня... Увы. За свою жизнь я убил триста шестьдесят человек, и среди них он – тот, кого я убил с наибольшим сожалением, а также наиболее быстро и безболезненно.

Цзи Хуэйхуан... был убит?!

— А ты не слишком заврался? — усомнился Цзи Цинлань.

— Ты мне не веришь? А вот его сын поверил. Из-за того, что он столько лет прикидывался дурачком, чтобы найти убийцу своего отца, я специально подкинул ему небольшую зацепку. И он действительно клюнул. И тогда я написал ещё одно письмо, чтобы немного ему помочь. Но неожиданно он так испугался, что сбежал к тюркам, — толстяк сделал паузу и горестно вздохнул: — Говорят, что в каждом поколении есть свои таланты. Мне жаль моих старых друзей, но новое поколение хуже предыдущего. Цзи Хуэйхуан был величайшим мастером боевых искусств, настоящим героем, а его родной сынок – никчёмный трус. И то же самое с твоим наставником. В искусстве врачевания он уступал лишь мне, но принял в ученики такого дурака, который умеет только использовать яд, но не изготавливать его. Ученики Мин цзуня и Ань цзуня чуть более приличные, но у них и наставники-то не сильно впечатляют. Даже если они и унаследовали навыки своих наставников, они всё равно не представляют из себя ничего особенного.

Услышав, как он принижает способности всех самых выдающихся людей молодого поколения Центральной равнины, Цзи Цинлань не мог не спросить:

— А что насчёт твоих учеников?

— Я не принимаю учеников, — толстяк повернул голову и посмотрел на него, — Однако, учитывая мои отношения с твоим наставником, ладно уж, так и быть, использую тебя кое для чего.

Цзи Цинлань холодно усмехнулся:

— А ты уверен, что сможешь меня использовать?

Толстяк неторопливо поднял руку и коснулся обнажённой груди Цзи Цинланя.

Цзи Цинлань немного напрягся.

Толстяк также медленно убрал руку, вытащив из тела Цзи Цинланя серебряную иглу.

Лицо Цзи Цинланя исказилось, а на его лбу тотчас выступили капли холодного пота размером с горошину.

— Я использовал двенадцать серебряных игл, чтобы запечатать твои болевые ощущения. Я сейчас извлёк всего одну, и ты сразу почувствовал слабую боль. Ты ведь догадываешься, что произойдёт, если я вытащу все двенадцать? — поинтересовался толстяк.

Цзи Цинлань с ненавистью уставился на него.

— Я всегда начинаю свои партии чёрными, а также сам решаю, кто будет играть против меня, и отказаться невозможно, — произнёс толстяк, — Так было с Цзи Цзифэном, так было с Цзи Хуэйхуаном, так было со всеми императорами, так будет и с тобой.

Лицо Цзи Цинланя бледнело всё больше и больше.

Толстяк бросил иглу на пол:

— Я решил оставить императора в живых ещё на три месяца. И за эти три месяца ты должен сделать для меня кое-что. Как только ты это сделаешь, я сразу тебя отпущу, — закончив говорить, толстяк спокойно посмотрел на него.

Дыхание Цзи Цинланя становилось всё более затруднённым, и только спустя долгое время он спросил:

— Слово благородного человека?

— Я не из благородных. Тебе остаётся лишь поверить мне, — толстяк улыбнулся: — Других вариантов нет.