Глава 9. Часть 9.

Глава 9. Ни в коем случае не опускать руки

Часть 9.

Цзи Мяохуа, один раз отведав «сладкого», не мог не захотеть ещё [116] и, прижавшись к нему, нетерпеливо ласкал его везде, куда мог дотянуться.

Дуаньму Хуэйчунь, потеряв всякое терпение, отпихнул его в сторону:

— Веди себя прилично!

Цзи Мяохуа снова прильнул к нему, шепча:

— Я бы предпочёл, чтобы мы с тобой «посеяли» кое-что вместе.

— В смысле «посеяли»? — не понял Дуаньму Хуэйчунь.

— А что, разве китайское слово «посеять» не означает «засунуть кое-что кое-куда внутрь»? — удивился Цзи Мяохуа.

Дуаньму Хуэйчунь внезапно замахнулся на него кулаком.

Цзи Мяохуа увернулся и, поймав его кулак, потянул его на себя.

Дуаньму Хуэйчунь упал в его объятия.

Цзи Мяохуа, стремительно набросился на него, обхватив его ногами.

Дуаньму Хуэйчунь сразу весь напрягся.

Цзи Мяохуа с нежностью погладил его по спине:

— Циньцинь, не бойся, я не развратник.

...

Вот уж действительно неубедительная вещь, которую можно сказать в подобный момент и в подобной ситуации!

Обняв его, Цзи Мяохуа не мог не отреагировать определённым образом, но, с трудом сдержавшись, лежал неподвижно и только тяжело сопел у его виска, вдыхая запах его волос.

Дуаньму Хуэйчунь лежал вплотную к нему и предельно ясно ощущал изменения в его теле, поэтому не смел шевельнуться.

Вот так, обняв друг друга, они и провели эту долгую ночь вместе.

На следующее утро Дуаньму Хуэйчунь смутно почувствовал сквозь сон, что кто-то лижет его, а когда испуганно открыл глаза, увидел перед собой расплывчатое, сильно приближенное лицо другого человека. Воспоминания о прошлой ночи нахлынули на него, как приливная волна. Он согнул колени и оттолкнул Цзи Мяохуа от себя:

— Да сколько можно, а? Уймись ты уже наконец!

Цзи Мяохуа обиженно уставился на него:

— Я так долго ждал этого дня... Конечно, мне этого мало!

Дуаньму Хуэйчунь в бессилии прикрыл глаза рукой. Он был не из тех, кто станет терзать себя раскаянием, сожалея о содеянном, но прошлая ночь... Если бы время можно было повернуть вспять, он непременно выгнал бы Цзи Мяохуа прочь, как только тот заявился к нему в дом.

Цзи Мяохуа грыз ноготь, хлопал глазами и жалобно смотрел на него:

— Циньцинь, ну давай ещё разочек, а?

Дуаньму Хуэйчунь убрал руку с глаз и увидел его зардевшееся лицо:

— Ты, наверное, ... смущаешься?

Цзи Мяохуа улыбнулся и одарил его игривым взглядом:

— Циньцинь, покраснеть можно не только от смущения, но и от возбуждения тоже!

Дуаньму Хуэйчунь: «...», — если он когда-нибудь ещё раз поверит ему с такой лёгкостью, его фамилия будет не Дуаньму!

— Ой, кто-то идёт, — вдруг произнёс Цзи Мяохуа.

Дуаньму Хуэйчунь нервно сел на кровати, но тут же снова лёг.

Цзи Мяохуа посмотрел на него с искренним сочувствием:

— Циньцинь, тебе нездоровится? Тогда давай я отошлю его прочь, — и с этими словами он уже готов был встать с постели.

Дуаньму Хуэйчунь немедленно остановил его:

— А ну вернись!

И как раз в этот момент снаружи послышались шаги, и в дверь постучали:

— Старейшина Дуаньму, Цзи фэнчжу исчез, — донёсся из-за двери голос Цзя Сяна.

Вот было бы здорово, если бы он и правда исчез!

Он притворился, что не заметил двусмысленной улыбки на лице Цзи Мяохуа и громко произнёс:

— Он привык заниматься боевыми искусствами по утрам и, вероятно, ушёл куда-нибудь в тихое место, чтобы попрактиковаться.

— Вообще-то, я отправил кое-кого охранять гостевую комнату прошлой ночью, но никто не видел, чтобы он выходил, — ответил Цзя Сян.

Дуаньму Хуэйчунь в недоумении посмотрел на Цзи Мяохуа.

— Окно, — беззвучно, одними губами, произнёс тот.

— Может быть, он вылез через окно? — «предположил» Дуаньму Хуэйчунь.

— Но зачем ему вдруг понадобилось без всякой причины вылезать через окно? — поинтересовался Цзя Сян.

— Ну, это... Обычаи Западного Цяна сильно отличаются от обычаев Центральной равнины, — продолжил выкручиваться Дуаньму Хуэйчунь, — Так что, возможно, ему нравится вылезать через окно, — его голос в полной мере отражал несостоятельность его слов.

Цзя Сян помолчал какое-то время, а потом произнёс:

— Ну раз такое дело, то я ещё кого-нибудь отправлю поискать его.

— Ладно, — Дуаньму Хуэйчунь затаив дыхание смотрел, как тень Цзя Сяна, падавшая на дверь, постепенно исчезает, и только после этого облегчённо перевёл дух.

— Когда циньцинь объявит о моём статусе? — поинтересовался Цзи Мяохуа.

— О твоём статусе? — опешил Дуаньму Хуэйчунь.

— Ритуальные таблички шифу, шинян и шисюна всё ещё находятся у подножия горы. Если циньцинь не объявит о моём статусе, то как я смогу пригласить их подняться сюда?

— Каждый прибывший с визитом считается гостем [117]. Хочешь пригласить их подняться, ну так пригласи, что в этом такого?

— Но я не в гости сюда пришёл! Я собираюсь остаться здесь надолго.

Дуаньму Хуэйчунь смотрел ему в глаза испытующим взглядом, словно ища доказательства правдивости его слов.

Цзи Мяохуа вздохнул:

— Циньцинь, ну почему ты до сих пор мне не веришь?

— Как можно тебе верить?

— Ну я же отдал тебе всё, даже своё тело!

Дуаньму Хуэйчунь едва не лопнул от возмущения! Это кто кому ещё что отдал?! Но он очень быстро успокоился и равнодушно произнёс:

— Неужели между мужчинами тоже нужно затрагивать вопрос целомудрия? [118] (*здесь под целомудрием понимается не только сохранение девственности до брака, но и верность супругу в браке)

Лицо Цзи Мяохуа мгновенно потемнело, его рука яростно сжала его плечо, а глаза уставились на него с угрозой:

— Циньцинь не считает целомудрие важным?

Дуаньму Хуэйчунь неловко отвёл взгляд:

— Ты же не собираешься требовать от меня, чтобы я ещё и «кодекс поведения жены» соблюдал? [119]

— Тогда с кем циньцинь уже не соблюдал целомудрие прежде? Или ты собираешься не соблюдать целомудрие с кем-то ещё в будущем? — вопрос Цзи Мяохуа был задан мягко, но каждое слово содержало иглу, которая вгоняла в дрожь.

Дуаньму Хуэйчунь нахмурился, а его голос мигом остыл:

— А не слишком ли нахально Цзи фэнчжу суёт свой нос не в свои дела?

— Ах вот, значит, как? — Цзи Мяохуа внезапно спрыгнул с кровати и прежде, чем Дуаньму Хуэйчунь успел спохватиться, стремительно прижал его акупунктурные точки, затем завернул его в одеяло, сорвал с постели простыню и обвязал её вокруг своей талии, а потом подхватил Дуаньму Хуэйчуня на руки и, пинком распахнув дверь, взлетел на карниз крыши.

Дуаньму Хуэйчунь моментально понял, что он собирается сделать, и в панике воскликнул:

— Цзи Мяохуа! Только посмей!

Цзи Мяохуа поцеловал его в кончик носа и с необычайно ласковой улыбкой произнёс:

— Циньцинь, вот увидишь сейчас, посмею я или нет! — и внезапно, использовав всю свою внутреннюю силу, громко крикнул: — Эй, все, кто есть в Демоническом культе, быстро сюда!

Его внутренняя сила была настолько велика, что, использовав её на полную мощь, он потряс весь замок Невозврата.

Первыми прибежали Цзя Сян и Мо Цзюй, а затем и все прочие повыскакивали из своих домов один за другим.

Дуаньму Хуэйчунь покраснел до корней волос и готов был сквозь землю провалиться от стыда, лишь бы спрятаться куда-нибудь.

Когда Мо Цзюй увидел растрёпанного и полураздетого Цзи Мяохуа стоящим на карнизе крыши с завёрнутым в одеяло Дуаньму Хуэйчунем в руках, он тотчас пришёл в ярость и заорал во всё горло:

— Цзи Мяохуа! Как ты смеешь вытворять такое на горе Пини? — он собирался броситься вперёд, но был остановлен Цзя Сяном.

Цзя Сян припомнил свой недавний разговор с Дуаньму Хуэйчунем через дверь и, глядя на то, как был сейчас «одет» Цзи Мяохуа, он догадался, что во время разговора тот должен был находиться в комнате Дуаньму Хуэйчуня, а Дуаньму Хуэйчунь не только не сказал об этом прямо, но и всячески выгораживал его, так что становилось очевидно, что... их отношения были вовсе не такими, как подумал Мо Цзюй.

И точно. Цзи Мяохуа, обнял Дуаньму Хуэйчуня покрепче, искренне улыбнулся и заговорил:

— Я слышал, что Демонический культ является крупнейшей сектой на Центральной равнине, и я уверен, что каждый из вас имеет смелость совершать поступки и в полной мере принимать ответственность за них. Сегодня я прошу всех вас быть нашими свидетелями. Я, Цзи Мяохуа, и мой циньцинь, старейшина вашего культа Дуаньму Хуэйчунь, будучи взаимно влюблены друг в друга, не вынесли накала страсти, и прошлой ночью «пылающий огонь, опалив сухой хворост, вышел из-под контроля», и «сырой рис был приготовлен» [120]. На Центральной равнине есть одно стихотворение, в котором говорится: «Всякий знает, что каждое зёрнышко риса добыто тяжким трудом» [121]. И чтобы «рис» не пропал даром, отныне и навсегда мы будем любить друг друга, заботиться друг о друге и никогда не расстанемся до самых седых волос, мы будем жить душа в душу долго и счастливо, как пара птиц неразлучных, на зависть всем!

Выражения лиц всех стоявших возле дома, включая Мо Цзюя и Цзя Сяна, было невозможно описать словами.

Мо Цзюй был точно совершенно не готов к такому стремительному повороту событий, и всё произошедшее застигло его врасплох. Цзя Сян хотя и догадывался немного, но всё равно никак не ожидал, что Цзи Мяохуа окажется настолько... смелым и прямолинейным.

Цзи Мяохуа закончил своё признание и, ни капли не заботясь о том, кто что об этом думает, вернулся в дом вместе с Дуаньму Хуэйчунем на руках.

Прошло немало времени после его ухода, прежде чем Мо Цзюй пришёл в себя:

— Это... И что же теперь делать?

— «Рис уже приготовлен», что тут ещё можно сделать? — поинтересовался Цзя Сян.

Мо Цзюй хотел возразить, но запнулся:

— Но, но... — «но» что? Прямо сейчас ему ничего не приходило в голову, ему лишь казалось, что всё это как-то очень уж сильно не так.

Цзя Сян печально вздохнул, развернулся и направился прочь.

Мо Цзюй увязался следом за ним:

— Ты куда?

— В кабинет.

— Но старейшина Дуаньму всё ещё в доме Цзи Мяохуа, — с беспокойством сказал Мо Цзюй.

— Это дом старейшины Дуаньму, — напомнил Цзя Сян.

Мо Цзюй растерянно замер:

— Но Цзи Мяохуа тоже там.

— И что ты с этим сделаешь?

И снова Мо Цзюй не смог ничего возразить, и только спросил:

— Это... Но неужели мы просто оставим всё как есть?

— Я напишу письмо Мин цзуню с просьбой, чтобы он принял решение, — сказал Цзя Сян. По его мнению, если за решение сложного дела возьмётся Мин цзунь, он непременно сможет справиться с ним должным образом.

Мо Цзюй энергично кивнул:

— Точно, точно! Иди быстрей и напиши письмо!

— Не дёргай меня за рукав, если хочешь, чтобы я побыстрее ушёл, — беспомощно сказал Цзя Сян.

— Ну я же беспокоюсь, а! — Мо Цзюй был близок к тому, чтобы топнуть ногой.

— Тогда почему бы тебе самому не отправиться к нему? Полагаю, что Мин цзунь ещё в пути.

— Отлично, так и сделаю! — Мо Цзюй, который обычно не терпел отлагательств, тотчас развернулся и ушёл.

Цзя Сян оглянулся на дом Дуаньму Хуэйчуня и непроизвольно нахмурился. Если всё действительно так, как сказал Цзи Мяохуа, не означает ли это, что... старейшина Дуаньму покинет Демонический культ?

[116] 食髓知味 [shí suǐ zhī wèi] – «попробовав костный мозг, узнать его вкус» = познать вкус; распробовать; сделав раз, захотеть ещё.

[117] 来者是客 – «каждый прибывший с визитом считается гостем» (вежливое приветствие, учтивая реплика согласно этикету гостеприимства) = обращение со всеми посетителями как с гостями.

[118] 贞节 [zhēnjié] – добродетель, целомудрие, нравственная чистота, супружеская верность.

[119] 妇道 [fùdào] – моральный кодекс жены, должное отношение жены к мужу.

[120] 生米煮成熟饭 [shēngmǐ zhǔchéng shúfàn] – «зерно уже сварилось и в кашу превратилось» (рис уже сварен) = что сделано, то сделано; сделанного не воротишь; свершивший факт.

[121] 须知盘中粟，粒粒皆辛苦 [xūzhī pán zhōng sù, lì lì jiē xīnkǔ] – «нужно помнить, что каждое зёрнышко в тарелке – результат кропотливого труда» – строка из стихотворения «Печалюсь о крестьянине» 悯农 [mǐnnóng] китайского поэта династии Тан 唐 [táng] Ли Шэня 李绅 [lǐ shēn]. Цзи Мяохуа немного напутал вначале, сказав то же самое, но своими словами: 谁知盘中餐 [shuí zhī pán zhōng cān] – «всякий знает, что пища в тарелке...».