Глава 2. Часть 2.

Глава 2. Связан по рукам и ногам

Часть 2.

Хотя двор дома, в котором остановился Цзи Мяохуа, был не настолько оригинальным, как у Цзи Цинланя, с его декоративными скалами и благоухающими цветами, но тоже вполне живописным и не без «изюминки». Вот только у Дуаньму Хуэйчуня не было сейчас настроения любоваться пейзажами. Из-за того, что наряды Цзи Мяохуа до этого были чересчур... впечатляющими, теперь его воображение невольно рисовало картины того, как он будет выглядеть, когда выйдет через какое-то время. Возможно, изящно, просто и со вкусом?

— Циньцинь, — раздался позади него призывный возглас Цзи Мяохуа.

Дуаньму Хуэйчунь набрался духу, сделал непроницаемое лицо, а затем обернулся... и застыл как вкопанный.

Тяжёлый макияж, который до этого полностью скрывал его лицо, исчез, но вместо него появились густая борода и усы, которые теперь скрывали большую часть его лица. Цзи Мяохуа, облачённый в почти такую же, как и на нём самом, одежду слуги, подмигнул и поинтересовался:

— Ну как? Легко ли теперь узнать меня в таком виде?

— Это... эээ... и в самом деле разительно отличается от прежнего наряда фэнчжу.

Цзи Мяохуа сделал два шага вперёд и обхватил пальцами его подбородок:

— Циньцинь, я знаю, тебе без меня даже мгновение кажется вечностью! [34] А я, ради того, чтобы мы могли пробраться туда, не привлекая внимания, заставил тебя так долго страдать в одиночестве! Циньцинь, если ты и правда тосковал по мне... — он схватил руку Дуаньму Хуэйчуня, положил её себе на шею и начал медленно перемещать вниз...

Дуаньму Хуэйчунь с силой отдёрнул руку назад и, сделав глубокий вдох, произнёс:

— Фэнчжу слишком сильно беспокоится.

— Но эта одежда определённо слишком простая, — внезапно посетовал Цзи Мяохуа, а потом вдруг достал из рукава два красных платка и один повязал себе на шею, а другой приготовился обернуть вокруг шеи Дуаньму Хуэйчуня.

Дуаньму Хуэйчунь вздрогнул и отпрянул назад. Шея – одно из самых уязвимых мест человека, и никто из практикующих боевые искусства не позволит хвататься за неё кому попало.

Но разве Цзи Мяохуа мог так просто его отпустить? Один крошечный шаг, и он уже накинул платок ему на шею, а затем потянул его в свою сторону.

Дуаньму Хуэйчунь споткнулся и повалился прямо на него.

Цзи Мяохуа похлопал глазами:

— Циньцинь, ты в порядке?

Дуаньму Хуэйчунь молча смотрел, как он крепко-накрепко завязывает на нём красный платок: «...»

Цзи Мяохуа внезапно вытянул вперёд свои красные ногти и с несчастным видом уставился на него:

— Маньхуа циньцинь, взгляни на мои руки.

— Все десять пальцев.

— Нет, на мои ногти.

— Ослепительные.

— Но они слишком заметные! — «пожаловался» Цзи Мяохуа, — Поэтому циньцинь придётся взять меня за руку и обхватить все пальцы, чтобы их никто не заметил.

— Фэнчжу может спрятать ладони в рукавах.

Треск разорванной ткани...

Цзи Мяохуа оторвал половину одного из рукавов, а затем невинно произнёс:

— Кажется, теперь у меня не получится их спрятать.

— ... , — Дуаньму Хуэйчунь медленно отступил назад, — Я тут подумал, веник и тряпка, наверное, могут быть на кухне, пойду поищу их там.

Цзи Мяохуа стремительно бросился вперёд, крепко обнял его за талию и тут же, взмыв в воздух, с довольной улыбкой понёсся к главному залу секты Священной Луны.

Его способность цингун была невероятно велика, да к тому же смеркалось, так что он с удивительной лёгкостью пробирался сквозь садики с каменными горками и крытые галереи, никем не замеченный. И только когда они приблизились к залу для торжеств и собраний, он замедлил движение и отпустил Дуаньму Хуэйчуня.

В этот момент они уже покинули Приют чужестранцев, поэтому, даже если Дуаньму Хуэйчунь и захотел бы передумать, было уже поздно. Всё, что ему теперь оставалось, – молча позволить Цзи Мяохуа положить себе на спину его руку с наполовину оторванным рукавом и двигаться вместе с ним по направлению к залу.

Главный присутственный зал Шэнъюэ цзяо был самым внушительным и роскошным местом во всей секте.

Мифические звери по углам крыши грозно взирали на всех с высоты, а под карнизом величественно вздымались вверх мощные красные столбы. Тридцать три каменные ступени возвышали зал торжеств над окружающими постройками, выделяя его, словно журавля среди кур.

Цзи Мяохуа подвёл Дуаньму Хуэйчуня к подножию каменных ступеней.

При взгляде на «лес» охранников, стоявших по обе стороны ступеней, у Дуаньму Хуэйчуня резко участилось сердцебиение.

— Не бойся, — Цзи Мяохуа крепко сжал его руку и потащил его вверх по ступеням.

Охранники, казалось, не обращали на них внимания, как будто и вовсе не видели их, позволив Цзи Мяохуа беспрепятственно протащить его за собой до самого входа в зал.

Дуаньму Хуэйчунь был озадачен, но не решился задавать вопросы и просто молча шёл вперёд.

Дойдя до самых верхних ступеней, он услышал гневный рёв Синьха, но поскольку тот говорил на языке Западного Цяна, он не смог понять ни одного слова.

— Он ругается, — голос Цзи Мяохуа, сжатый в «тонкую линию» [35], достиг ушей только Дуаньму Хуэйчуня. Они не могли увидеть то, что происходило внутри, точно так же как те, кто находился внутри, не могли видеть то, что происходит снаружи, но голос, звучавший изнутри, был отчётливо слышен.

Дуаньму Хуэйчунь был удивлён и обернулся, чтобы взглянуть на Цзи Мяохуа, но наткнулся лишь на его колючую бороду.

После того как Синьха закончил ругаться, забормотал чей-то старческий голос.

— Это старейшина Шуе, — Цзи Мяохуа потянул его встать поближе к дверям в зал.

Дуаньму Хуэйчунь промолчал. Он вдруг понял, что его появление здесь было страшной ошибкой. Огромной, ужасной, вопиющей ошибкой! Во-первых, он всё равно не понимал, о чём они говорят, а во-вторых, подвергал себя опасности быть раскрытым.

Когда закончил говорить старейшина Шуе, раздался чей-то звучный голос, похожий на звон колокола. Его тон был спокойным, но сила голоса создавала обманчивое впечатление рёва.

Цзи Мяохуа наклонил голову:

— Этого голоса я раньше не слышал.

Ну и что с того, что он сообщил ему, чей голос сейчас звучал? Какая польза от того, что он узнал, что человека, который говорил перед этим, зовут старейшина Шуе? Ведь обо всём остальном он по-прежнему ничего не знал!

Тон Синьха заметно смягчился, он пробормотал вереницу непонятных слов, а затем вдруг спросил по-китайски:

— Они сильно ранены?

— Ничего серьёзного.

Неизвестно, было ли это иллюзией, но Дуаньму Хуэйчунь обнаружил, что как только заговорил Цзи Цинлань, вокруг как будто наступила какая-то странная тишина.

— На этот раз благодаря тебе, — сказал Синьха.

— Разве? — всё тем же спокойным тоном произнёс Цзи Цинлань.

Старейшина Шуе, который говорил до этого, снова некоторое время что-то бормотал.

— Старейшина Шуе тоже поблагодарил тебя, — перевёл Синьха.

Цзи Цинлань немного помолчал, а затем ответил:

— Не за что.

Дуаньму Хуэйчуню показалось, что эти три слова прозвучали как будто немного жёстче, чем предыдущее «Разве?».

После чего мужчина с голосом, похожим на звон колокола, вдруг вмешался в разговор и произнёс на ломаном китайском:

— Ты тот... с Центральной равнины... человек?

— Этого ничтожного* зовут Цзи Цинлань, — представился Цзи Цинлань.

— Ничтожный? Нет... Ты... не ничтожный... Ты значительный, — возразил тот мужчина.

*在下 [zàixià] – [этот] ничтожный, вежливое «я» (= Ваш покорный слуга). 下 [xià] – низкий, нижестоящий, ничтожный, уничижительное «мой». 上 [shàng] – высший, вышестоящий, почтенный, вежливое «Ваш».

— Цзяочжу* слишком перехваливает меня, — ответил Цзи Цинлань.

*К главе Чи цзяо (Красной секты) обращаются также, как и к Синьха – цзяочжу = глава учения, лидер секты.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся тот мужчина, — Я... так завидую Синьха... У него есть ты... Это хорошо.

— Люди Центральной равнины серьёзно относятся к судьбе, это наша с ним судьба, так что зря завидуешь! — довольным голосом ответил Синьха.

— Я не понимаю, — открыто признал тот мужчина.

Синьха повторил то же самое по-цянски.

Мужчина рассмеялся:

— О нём... я слышал... Так что... привёл тебе людей с Центральной равнины... Ты доволен?

Синьха сказал несколько фраз на цянском, и оба дружно рассмеялись, словно поняли друг друга с полуслова.

— Хорошо... Человек с Центральной равнины... будет рад видеть... людей с Центральной равнины... Подожди немного... я их приведу, — произнёс тот мужчина.

Синьха начал что-то торопливо говорить на цянском, но Цзи Цинлань неожиданно его прервал:

— Благодарю цзяочжу. Цзи Цинланю не терпится поприветствовать гостей! [36]

— Я не понимаю... опять.

— Прошу главу Синьха передать цзяочжу то, что я сказал, — произнёс Цзи Цинлань.

Синьха немного помедлил и только после этого перевёл его слова.

Тот мужчина громко рассмеялся:

— Ладно... ладно... Ты мне нравишься.

— Благодарю цзяочжу за благосклонность, — ответил Цзи Цинлань.

— Я не понимаю... опять.

Цзи Мяохуа вдруг весь затрясся.

Дуаньму Хуэйчунь удивлённо оглянулся на него.

В голосе Цзи Мяохуа явственно звучал смех:

— Синьха солгал тому человеку, сказав, что Цинлань циньцинь просил ему передать, что ему нравится только один Синьха.

Дуаньму Хуэйчунь прищурился.

— Что такое, циньцинь? Что-то не так?

Дуаньму Хуэйчунь покачал головой и продолжил внимательно прислушиваться к происходящему в зале.

Но дальше Синьха всё время говорил только на цянском, а Цзи Цинлань вообще больше не вступал в разговор.

Послушав ещё какое-то время, Дуаньму Хуэйчунь понял, что не дождётся больше ничего интересного, поэтому легонько толкнул руку Цзи Мяохуа.

Цзи Мяохуа потёрся о него лицом:

— Маньхуа циньцинь хочет уйти? Но у меня так сильно разболелись ноги, что я даже шага ступить не могу. Если только Маньхуа циньцинь не поцелует меня, то я могу остаться здесь до тех пор, пока не выйдет Синьха.

...

А он ведь знал, что может слушать кого угодно в этом мире, но только не Цзи Мяохуа!

Дуаньму Хуэйчунь уставился на него в полном молчании.

Взгляд Цзи Мяохуа внезапно изменился, став непостижимо глубоким, когда его губы приблизились к нему.

Дуаньму Хуэйчунь отвернул голову в сторону.

Губы Цзи Мяохуа, скрытые густой бородой, смогли поцеловать только мочку его уха.

Дуаньму Хуэйчунь сжал кулаки, но его уже осторожно потянули вниз по ступенькам.

Охранники по обе стороны каменных ступеней по-прежнему оставались неподвижными, как будто их двоих вообще не существовало. И до тех пор, пока Цзи Мяохуа не привёл его обратно в кабинет в Приюте чужестранцев, Дуаньму Хуэйчунь не произнёс больше ни слова.

[34] 一日不见，如隔三秋 [yī rì bù jiàn, rú gé sān qiū] – «день не виделись, а словно три осени [прошло]» = один день разлуки кажется тремя годами (Цзи Мяохуа заменил слово «день» 一日 [yī rì] на 一刻 [yī kè] – минутка, момент, мгновение).

[35] 声音凝成一线 [shēngyīn níngchéng yīxiàn] – способность концентрировать голос в узконаправленную звуковую волну (по аналогии с тонким лучом света), которая не рассеивается по сторонам, а достигает только одной определённой цели.

[36] 倒履相迎 [dǎo lǚ xiāng yíng] – «перепутать обувь (надеть туфли не на ту ногу), спеша встретить гостя» = радушно приветствовать гостя.