Глава 10. Часть 3.

Глава 10. Встретить достойного противника

Часть 3.

Цзи Мяохуа не рассердился, а, наоборот, обрадовался:

— Когда мы оба состаримся, то умрём здесь вместе.

Состаримся?

Дуаньму Хуэйчунь повернул голову и посмотрел на Цзи Мяохуа, в то время как Цзи Мяохуа тоже смотрел на него. Солнце светило на западе, и застилавшие всё небо облака, подсвеченные вечерней зарёй, сливались с цветом его глаз, мерцая бледно-фиолетовым светом, а надетый на нём светло-голубой китайский халат сдерживал необузданный цянский нрав, добавляя толику раскованности мятежного китайского сумасброда.

Как будет выглядеть такой человек, когда состарится?

Возможно, время оставит свой след на его лице, добавив складок между бровями или морщинок в уголках глаз и рта.

Задумавшись об этом, Дуаньму Хуэйчунь вдруг обнаружил, что в какой-то момент он приблизился к нему, и фиолетовый свет в его глазах сменился его собственным отражением. Дуаньму Хуэйчунь увидел себя, смотрящего на него широко раскрытыми глазами, или, может быть, на себя в его глазах.

— Ты что это удумал? — спросил он подчёркнуто холодным тоном, как будто плеснул ледяной воды на сердце Цзи Мяохуа.

Цзи Мяохуа напряжённо улыбнулся:

— Поцеловать тебя хочу.

Дуаньму Хуэйчунь сделал аж целых два шага назад.

Цзи Мяохуа смотрел на него невинным взглядом:

— Просто помечтал.

— Я уже увидел то, что ты хотел мне показать. Я могу идти?

— А что насчёт надписи?

— У подножия горы полно разных писак, зарабатывающих на жизнь продажей каллиграфии. Они тебе что угодно напишут, хоть Цицзюэ, хоть Цзыцзюэ, если пожелаешь. [134]

— Но никто из них не Дуаньму Хуэйчунь, — с необычной для него серьёзностью произнёс Цзи Мяохуа.

Дуаньму Хуэйчунь почувствовал, как дрогнуло его сердце, он хотел взглянуть в лицо Цзи Мяохуа, но боялся, что, увидев его сейчас, «собьётся с пути», и после краткой заминки развернулся и пошёл обратно в замок Невозврата.

Цзи Мяохуа стоял позади него, до боли сжав кулаки.

Силуэт Дуаньму Хуэйчуня постепенно исчез из виду.

Очень долго.

Цзи Мяохуа перевёл дух.

Терпение – это действительно наука.

Весь путь с горы Дуаньму Хуэйчунь прошёл без остановки.

Цзя Сян увидел, что он куда-то несётся, и окликнув подошёл:

— Старейшина Дуаньму?

Дуаньму Хуэйчунь резко остановился и посмотрел на него:

— Ты, вроде, несколько дней назад говорил, что какое-то подразделение вступило в конфликт с остальными местными сектами? Где это? Я собираюсь поехать туда, чтобы лично во всём разобраться.

— И зачем старейшине Дуаньму понадобилось лично утруждаться по такому пустяку? — поинтересовался Цзя Сян

— В последние годы между Демоническим культом и сектами Белого пути возникало множество разногласий, и недовольство между двумя сторонами продолжает расти, а, как известно, степной пожар может вспыхнуть даже от одной искры. Я думаю, мне всё же стоит лично съездить туда, чтобы избежать повторения ошибки альянса Синего Пламени.

Цзя Сян окинул его взглядом:

— Иди за мной.

Дуаньму Хуэйчунь собирался вежливо отказаться, но тот уже развернулся и пошёл в сторону подвесной беседки.

Четыре блюда с закусками, две пустые чарки.

Цзя Сян посмотрел на припозднившуюся повариху.

Её губы казались гораздо краснее, чем ещё совсем недавно, а на щеках появились румяна. Держа поднос в одной руке, другой она изящным жестом* взяла только что подогретое шаосинское вино хуадяо*, поставила его на стол и отступила на пару шагов.

*兰花指 [lánhuā zhǐ] – «пальцы-орхидея» – жест руки из традиционной китайской оперы, когда большой и средний пальцы касаются друг друга, а остальные пальцы приподняты.

*花雕酒 [huādiāo jiǔ] хуадяо цзю – лучшее шаосинское рисовое вино, разновидность хуанцзю 黄酒 [huángjiǔ] – жёлтого (недистиллированного, некрепкого) рисового вина (в отличие от байцзю 白酒 [báijiǔ] – белое крепкое рисовое вино = китайская водка).

— Сяо Юй, — медленно произнёс Цзя Сян.

Глаза поварихи сразу вспыхнули, и она посмотрела на него с улыбкой. Он всё ещё помнит её девичье имя. Так и знала, что он забегает выпить вина в подвесной беседке у кухни только затем, чтобы поглазеть на неё. Ах, хотя она уже обзавелась детьми, но её роковая привлекательность до сих пор не даёт ей спокойно жить, ну что за напасть!

— Тебе здесь больше нечего делать, уходи, — Цзя Сян поднял кувшинчик* и налил вина Дуаньму Хуэйчуню.

*酒壶 [jiǔhú] – чайник или кувшинчик (сосуд с горлышком или носиком) для разогревания и подачи вина.

Повариха перестала улыбаться и быстро ушла.

Дуаньму Хуэйчунь наблюдал, как вино, булькая и плескаясь, вытекает из горлышка и до предела наполняет чарку, пока не полилось через край.

— Старейшина Цзя? — Дуаньму Хуэйчунь поспешно вскочил, чтобы увернуться от стекающего со стола вина.

Цзя Сян только тогда остановился и вздохнул:

— Ну да, чарка-то слишком мала для такого количества вина, вот и не поместилось.

Дуаньму Хуэйчунь пересел на чистую каменную скамью рядом.

Цзя Сян протянул руку и поставил полную чарку перед Дуаньму Хуэйчунем:

— Я слышал, что человеческое сердце размером всего лишь с кулак, и, если в нём слишком много забот, они тоже в него не помещаются.

— Старейшина Цзя... — Дуаньму Хуэйчунь только начал говорить, как Цзя Сян его прервал:

— Давай. Пей, — он легонько стукнул своей чаркой о его, запрокинул голову и выпил.

Дуаньму Хуэйчунь взглянул на его чарку, заполненную меньше чем на треть, затем взглянул на переполненную чарку перед собой, обречённо поднял её и выпил до дна.

— Знаешь какое именно стихотворение из всего превеликого множества стихов я люблю больше всего? — спросил Цзя Сян.

— Не знаю, — отозвался Дуаньму Хуэйчунь.

— «Достигнув в жизни счастья, испей его до дна. Пусть полон будет кубок под молодой луной!» [135] Давай, ещё по одной, до дна! — Цзя Сян налил ещё вина и выпил одним глотком.

Дуаньму Хуэйчунь сделал кислую мину:

— Старейшина Цзя, ты же не пытаешься меня напоить?

Цзя Сян вздохнул:

— Я просто хочу, чтобы тебе стало легче. Когда человек пьян, груз, который давит ему на плечи, становится легче.

Рука Дуаньму Хуэйчуня, державшая чарку с вином, слегка напряглась перед тем, как ещё одна порция жёлтого шаосинского вина опрокинулась ему в рот.

Цзя Сян больше ничего не говорил, а только наливал одну за другой.

А Дуаньму Хуэйчунь пил одну за другой.

Кувшинчик был маленьким и опустел очень быстро. Повариха уже куда-то ушла, поэтому Цзя Сяну пришлось самому разогревать вино на кухне. Когда он вернулся с тремя кувшинами вина, то увидел Дуаньму Хуэйчуня стоящим к нему спиной и с опущенной головой смотрящим в бездонную пустоту под беседкой.

— Я тоже не вижу необходимости в чарках, — Цзя Сян передал кувшинчик с вином прямо Дуаньму Хуэйчуню.

Дуаньму Хуэйчунь взял его, припал к горлышку и сделал большой глоток.

— Ну а теперь ты хочешь что-нибудь сказать? — спросил Цзя Сян.

Дуаньму Хуэйчунь обернулся, его щеки слегка покраснели, а в глазах замерцали осенние волны*, словно лёгкая рябь на озёрной воде в погожий день.

*秋波 [qiūbō] – «осенние волны» = прелестные глаза, глаза с поволокой (=взгляд поплыл).

— Я ещё не пьян, — а прозвучавшие слова, были холодны, как осенняя ночь.

— Тогда выпей ещё.

Дуаньму Хуэйчунь поднял кувшинчик, долго колебался, а затем снова аккуратно опустил:

— Что мне делать?

Цзя Сян, услышав, что у него наконец-то развязался язык, произнёс:

— Сдвинься уже с мёртвой точки. Или двигайся вперёд, или отступи. Что угодно, только не топчись на месте.

— Не топтаться на месте? — пробормотал Дуаньму Хуэйчунь.

— Если бы ты и правда хотел прогнать Цзи Мяохуа, ты бы не позвал сражаться с ним только шестерых учеников, чтобы они безо всякого толку «чесали ногу через сапог». На горе Пини больше трёх тысяч человек, и если бы они вступали в бой один за другим, то будь у Цзи Мяохуа хоть три головы и шесть рук, он бы всё равно не смог отражать их атаки круглые сутки напролёт без отдыха и сна, — когда Цзя Сян увидел, что Дуаньму Хуэйчунь не отвечает, он добавил: — Ты мне не веришь? — спросив, он развернулся и шагнул прочь, но тут на его руку легла другая рука.

Дуаньму Хуэйчунь тупо уставился на руку, вцепившуюся в руку Цзя Сяна, как будто пытался удостовериться, является ли её обладателем он сам.

— На самом деле, ответ уже был в твоём сердце, — улыбнувшись сказал Цзя Сян, — Ты просто не хотел его раскрывать, вот и всё.

Рука Дуаньму Хуэйчуня медленно соскользнула, он отвернулся и сделал ещё один глоток вина.

Цзя Сян стоял позади него и, увидев, как он швырнул опустевший кувшинчик со склона горы, передал ему другой.

Дуаньму Хуэйчунь, даже не взглянув на него, булькая заливал горло.

— Что именно тебя так гложет, а? Поделись уже, наконец, и мы попробуем решить это вместе, — предложил Цзя Сян.

Стук.

Кувшинчик ударился о перила.

Дуаньму Хуэйчунь сжимал кувшинчик, его веки были опущены, он рассеянно смотрел в необъятную тьму под горой, которую поглотила ночь.

— Ну не хочешь говорить, и ладно.

— Мы с ним не подходим друг другу, — вдруг произнёс Дуаньму Хуэйчунь.

Цзя Сян растерянно молчал. Если бы это была какая-то другая причина, он бы ещё мог ему хоть чем-то помочь, но это «не подходим» было самым проблематичным. Это как в паре кастрюля с крышкой, только сами кастрюля и крышка знают, хороши ли они друг для друга. Сколько бы посторонние ни разглагольствовали об этом, они никак не смогут почувствовать то же самое, что и вовлечённые люди. Он опустил голову и какое-то время размышлял, но потом, кажется, понял, что означает это «не подходим» Дуаньму Хуэйчуня, и вздохнув сказал:

— Кстати говоря, Цзи Мяохуа действительно сильно изменился с тех пор, как пришёл на гору Пини. Когда он только здесь появился, он был сильно накрашен и разряжен, вёл себя странно и вызывающе, как будто ему было на всё наплевать. А теперь он не красится и одевается как учёный, и даже его манеры стали более сдержанными. Я не знаю, зачем он всё это делает, я лишь знаю, что его решимость и стойкость достойны восхищения.

Дуаньму Хуэйчунь только пил и молчал.

Цзя Сян сначала стоял рядом с ним, но после того, как Дуаньму Хуэйчунь долго стоял молча, ему, естественно, стало скучно, поэтому он уселся на скамью и занялся едой. А вдоволь наевшись, он, естественно, захотел пригубить вина. А пригубив вина, он, естественно, начал клевать носом, после чего и задремал, а когда проснулся, Дуаньму Хуэйчуня уже и след простыл.

— Он же не пошёл в самом деле созывать три тысячи учеников, чтобы они вступали в бой один за другим, а? — Цзя Сян в панике вскочил с места и бросился к дому Дуаньму Хуэйчуня.

В комнате Дуаньму Хуэйчуня было абсолютно темно, Цзя Сян несколько раз постучал в дверь, но изнутри не донеслось ни малейшего звука.

Мо Цзюй вместе с группой дозорных как раз патрулировал окрестности и, услышав, что кто-то стучит в дверь, тотчас поспешил на звук, а увидев Цзя Сяна тупо застывшим перед дверью, тотчас выпалил:

— Что случилось?

Цзя Сян медленно повернулся и вдруг улыбнувшись сказал:

— Ничего.

Мо Цзюй:

— ... .

Услышав, что кто-то пересекает подвесной мост, Цзи Мяохуа вихрем вылетел из горной усадьбы и увидел Дуаньму Хуэйчуня, который стоял перед домом с покрасневшим лицом и немного мутным взглядом, и не мигая смотрел на него.

— Циньцинь? — Цзи Мяохуа, с подпрыгнувшим от радости сердцем, сделал полшага вперёд.

Дуаньму Хуэйчунь смотрел на этот его светло-голубой китайский халат и вдруг ощутил, что это крайне раздражающее зрелище, поэтому без лишних раздумий скомандовал:

— Раздевайся.

[134] 栖绝 [qījué] Цицзюэ – название, сложенное из первых частей слов Цися 栖霞 [qīxiá] и Цзюэин 绝影 [jué yǐng] и созвучные с ним 气绝 [qìjué] цицзюэ – перестать дышать, испустить дух, умереть и 自绝 [zìjué] цзыцзюэ – покончить с собой, погибнуть от собственной руки.

[135] 人生得意须尽欢，莫使金樽空对月 [rénshēng de yì xū jìnhuān, mò shǐ jīnzūn kōng dùi yuè] – «Достигнув в жизни счастья, испей его до дна. Пусть полон будет кубок под молодой луной» – строка из стихотворения «Поднося вино» 将进酒 [qiāng jìn jiǔ] бессмертного гения китайской поэзии – Ли Бо [Ли Бай] 李白 [lǐ bái] (в литературном переводе Анны Ахматовой).