Глава 9. Часть 8.

Глава 9. Ни в коем случае не опускать руки

Часть 8.

С трудом «домучив» ужин, Дуаньму Хуэйчунь сразу же отвёл Цзи Мяохуа в один из гостевых домов.

Цзи Мяохуа, упрямясь и не желая заходить, прислонился к дверному косяку и смотрел на Дуаньму Хуэйчуня, хлопая глазами:

— Циньцинь, а ты где будешь ночевать? С левой стороны направо от этой комнаты или с правой стороны налево?

— Я живу отсюда налево прямо налево прямо направо прямо вперёд.

Цзи Мяохуа начал пересчитывать по пальцам.

Дуаньму Хуэйчунь воспользовался тем, что он отвлёкся, откланялся, развернулся и ушёл.

— Циньцинь, а как же поцелуй на прощание... — недовольно крикнул ему вслед Цзи Мяохуа.

Дуаньму Хуэйчунь едва не поскользнулся и опрометью вылетел со двора.

Выйдя за ворота гостевого дома, Дуаньму Хуэйчунь медленно перевёл дух, пытаясь ослабить напряжение, копившееся с момента их встречи. Его жилище находилось совсем не далеко, нужно было всего лишь повернуть налево и немного пройти вперёд. С хорошим зрением можно было даже разглядеть табличку с надписью, висящую над воротами маленькой усадьбы.

Дуаньму Хуэйчунь неспешно брёл к своему дому, низко понурив голову, когда Мо Цзюй, внезапно появившийся рядом, протянул к нему руку, собираясь положить её ему на плечо.

Дуаньму Хуэйчунь рефлекторно уклонился в сторону и перехватил его руку. Мо Цзюй остолбенел от неожиданности, а его протянутая рука оказалась захвачена и вывернута.

— Старейшина Дуаньму? — Мо Цзюй молча подстроился под захват, приняв более удобную позу.

Дуаньму Хуэйчунь пришёл в себя и поспешно отпустил его руку:

— Старейшина Мо? Прошу прощения, я случайно.

Мо Цзюй лишь повёл плечами:

— Я слышал от старейшины Цзя, что Цзи Мяохуа здесь?

Взгляд Дуаньму Хуэйчуня замерцал и скользнул в сторону:

— Да.

Мо Цзюй изначально пришёл узнать, что здесь понадобилось Цзи Мяохуа, хочет ли он навредить Демоническому культу или же собирается уладить конфликт, но при виде того, как замялся Дуаньму Хуэйчунь, слова, которые он произнёс, каким-то образом вдруг изменились:

— Ты в порядке?

Дуаньму Хуэйчунь напрягся, но заставил себя улыбнуться:

— Это же гора Пини, кто позволит ему бесчинствовать здесь? — и лишь закончив говорить, он вдруг почувствовал необъяснимую неуверенность.

Мо Цзюй внезапно подался вперёд, пристально вглядываясь в его лицо, как будто пытался что-то на нём отыскать.

Дуаньму Хуэйчунь непроизвольно отступил назад.

— Пик Цзюэин очень близок с сектой Священной Луны, а Цзи Цинлань очень близок с Синьха. Между ними множество неразрывных связей, как хороших, так и плохих, и неизвестно, что из всего этого правда, а что ложь. Надеюсь, у Цзи Мяохуа нет других причин для этого визита, — медленно произнёс Мо Цзюй.

— Не беспокойся. Я не допущу, чтобы он своевольничал на горе Пини, — ответил Дуаньму Хуэйчунь.

Мо Цзюй задумчиво смотрел на него какое-то время.

Дуаньму Хуэйчунь был озадачен его взглядом, вдруг почувствовав необъяснимое раздражение, но сделал над собой усилие и терпеливо поинтересовался:

— У старейшины Мо есть ещё какое-то дело ко мне?

Мо Цзюй сухо кашлянул:

— Ээ... Если это затруднительно для Цзи фэнчжу, то могу лишь посоветовать старейшине Дуаньму отмываться получше.

Отмываться?

Дуаньму Хуэйчунь в недоумении смотрел вслед удаляющемуся с напускным спокойствием Мо Цзюю.

И только вернувшись к себе и посмотревшись в зеркало, он обнаружил, что его щёки разного цвета. Левая сторона была довольно заметно испачкана помадой Цзи Мяохуа! Он молча таращился на своё отражение в зеркале, пока обе стороны его лица не стали одинаково красными, после чего вздохнул и сел, облокотившись на стол.

Цзи Мяохуа по-прежнему шутил и веселился, как будто всё случившееся возле Мирной обители было просто сном. Но чем больше он старался показать, что всё в порядке, тем сильнее беспокоился Дуаньму Хуэйчунь. Хотя Мо Цзюй и не сказал об этом прямо, но косвенно напомнил, чтобы он остерегался Цзи Мяохуа.

Будь это кто-то посторонний, ему было бы всё равно, что он замышляет. Чужая душа потёмки, как говорится. Внутрь не заглянешь, окошка не пробьёшь. Он просто относился бы к нему как к постороннему, и что бы он ни сделал, его это не касалось бы. Но Цзи Мяохуа...

Дуаньму Хуэйчунь и сам не знал, когда он перестал быть в числе посторонних.

Даже если он мог использовать ложь, чтобы не подпускать Цзи Мяохуа к себе, он не мог обманывать себя, чтобы не впускать его в своё сердце. У Цзи Мяохуа, возможно, масса недостатков, но, кроме его отца, он единственный, кто скорее пострадает сам, чем допустит, чтобы пострадал он.

Он ведь мог уклониться от того удара мечом возле Мирной обители.

Люди порой бывают такими странными... Даже если ясно, что другой человек ранит себя, чтобы вызвать сочувствие, это всё равно почему-то трогает до глубины сердца.

Слова Фэн Гудао, сказанные ему в беседке той ночью, всё ещё звучали в его памяти...

«И пусть теперь мы снова вместе, но я до конца своих дней буду сожалеть о ране, которую нанёс ему в сердце».

И хотя та рана, которую получил Цзи Мяохуа, не заставила его сожалеть о случившемся до конца своей жизни, но это преследовало его несколько ночей, не давая ему глаз сомкнуть. Несколько раз он просыпался среди ночи, встревоженно вскакивая и вспоминая свой сон, и каждый раз это была спина Цзи Мяохуа, решительно уходящего от него. Он не знал, была ли боль, сжимавшая его сердце, чувством вины или сожалением, но он не мог перестать испытывать её.

Однако, несмотря на это, он решил обо всём забыть. Так же как о смерти отца, так же как о крахе горной усадьбы Цися. В жизни всегда есть место сожалениям, но некоторые из них и не сожаления вовсе, а досада от того, что не можешь обладать одновременно одним и другим и приходится выбирать что-то одно. Какие бы чувства он ни испытывал к Цзи Мяохуа, он всё равно не мог остаться в Западном Цяне ради него. Он уже однажды потерял свой дом и ни за что на свете не хотел бы снова испытать такой потери. Он с таким трудом обрёл пристанище в Демоническом культе, так разве же он мог так просто отказаться от него?

Так что если он вернётся на Центральную равнину, а Цзи Мяохуа останется в Западном Цяне, то все его переживания в итоге постепенно стихнут, или станут неприкосновенной частью прошлого, или с годами исчезнут совсем.

Но Цзи Мяохуа не дал ему такой возможности.

Он пришёл.

Как и всегда. Как будто ничего не случилось, беспечно стёр все серые штрихи и своевольно, безудержно и открыто залил серый сумрак красной киноварью.

Дуаньму Хуэйчунь беспомощно схватился за лоб.

Но чувства уже всколыхнулись. Их можно скрыть, но невозможно подавить.

Даже до предела ясно сознавая, что творится с его сердцем, Дуаньму Хуэйчунь по-прежнему не мог уснуть.

Когда он обманывал себя раньше, он всё ещё мог защищаться от Цзи Мяохуа, как от врага, но теперь он оказался перед сложной дилеммой. Разве он мог не задумываться о том, о чём его предупредил Мо Цзюй? На перевале Ветряных сорок Цзи Мяохуа был холоден как лёд, но за каких-то десять с небольшим дней вдруг изменился до неузнаваемости. В этом точно было что-то подозрительное.

Окно тихо щёлкнуло.

Дуаньму Хуэйчунь резко сел на кровати и увидел в комнате высокого мужчину в белой одежде, с длинными распущенными волосами и ненакрашенным лицом. Его сердце сделало несколько бешеных прыжков, прежде чем он услышал, как мужчина чуть обиженно и слегка капризно позвал его:

— Циньцинь.

Дуаньму Хуэйчунь безмолвно уставился в изголовье кровати.

Цзи Мяохуа медленно-медленно приблизился и остановился перед кроватью, затем погрыз ноготь и тихо сказал:

— Я правда не могу уснуть нигде кроме своей постели.

— Никто не отнимал у тебя постель на пике Цзюэин.

— А если я хочу отнять вот эту у циньцинь?

Дуаньму Хуэйчунь взглянул на него, обречённо откинул одеяло и начал подниматься с кровати:

— Я тебе её уступлю.

Цзи Мяохуа не стал дожидаться, когда он встанет, а сразу бросился к нему, ловко обнял его за талию и повалил обратно на постель.

— Что тебе, в конце концов, от меня нужно? — Дуаньму Хуэйчунь ещё ни разу не заявлял так прямо о своей беспомощности.

Цзи Мяохуа склонил голову набок, нежно поцеловал волосы на его макушке и прошептал:

— Я хочу, чтобы у нас была брачная ночь.

— Западный Цян полон красивых людей.

— Но красавец, которого я хочу, согласен остаться лишь на горе Пини.

Дуаньму Хуэйчунь почувствовал, как его лицо снова стало горячим.

Цзи Мяохуа внезапно чуть откинул голову назад и, медленно переместившись, оказался над Дуаньму Хуэйчунем.

В комнате было темно, поэтому Дуаньму Хуэйчунь мог только чувствовать горячее дыхание, которое время от времени касалось его лица.

— Ты... , — он успел произнести только слово, прежде чем его рот снова заткнули.

В этот раз Цзи Мяохуа целовал его нежно, совсем не так, как до этого, а словно бабочка, собирающая нектар с цветка.

Сознание Дуаньму Хуэйчуня полностью отделилось от его тела, он мысленно напоминал себе, что должен отстраниться, а сам тем временем тонул всё глубже. Он не знал, как долго это длилось, когда почувствовал на своей талии прикосновение к обнажённой коже, и это оказались пальцы Цзи Мяохуа, забравшиеся ему под одежду.

— Стой... , — он с трудом отстранился, чтобы восстановить дыхание, прежде чем смог продолжить: — Прекрати, убери руку.

Цзи Мяохуа действительно остановился, но руку с его талии не убрал.

— Циньцинь... ты что, действительно не в состоянии забыть Мин цзуня?

Мин цзуня?

Дуаньму Хуэйчунь растерянно застыл.

Цзи Мяохуа начал легонько покусывать его плечо, как будто у него зудели зубы:

— Но я поинтересовался, он уже замужем.

Дуаньму Хуэйчунь вспомнил свою ложь и вдруг почувствовал крайнюю неловкость, он и хотел бы всё объяснить, но не знал, с чего начать.

— Я также слышал о вашем с ним прошлом, — Цзи Мяохуа, казалось, не обращал внимания на его молчание и продолжал разговаривать сам с собой: — Учитывая, что он всегда к тебе хорошо относился, я пощажу его на этот раз, — рука, которой он обнимал Дуаньму Хуэйчуня, внезапно сжалась, — Однако с этого момента он – это он, а я – это я, и ты не можешь больше отдавать ему то место в своём сердце, которое принадлежит мне. Ни капельки, я запрещаю, — он снова начал покусывать плечо Дуаньму Хуэйчуня, но на этот раз чуть сильнее.

«Там точно останутся следы зубов», — подумал Дуаньму Хуэйчунь.

— Циньцинь, — чуть слышно пробормотал Цзи Мяохуа и снова шевельнул рукой.

Дуаньму Хуэйчуню пришлось сжать его руку:

— Скажи мне честно, зачем ты сюда пришёл?

Цзи Мяохуа яростно поцеловал его в шею:

— Маленький негодник, ты всё время разбиваешь мне сердце, — он сделал паузу и вздохнул, — Тебе так сложно поверить, что я здесь ради тебя? Это человеческая природа – выбирать себе пару, а после встречи с тобой я постоянно нахожусь в состоянии неудовлетворённого вожделения, неужели ты правда этого не видишь? — он ни за что бы не признался в том, что это именно вид убитого горем Синьха и ассоциации с его собственным будущим породили в нём решимость «сжечь все мосты» и прийти сюда.

Он тщательно об этом думал, гордость и достоинство – ничто, и только лишь тепло его объятий настоящее. Он колебался между подлинным и иллюзорным, в итоге твёрдо выбрав подлинное. Если один смиренный поклон головы можно обменять на целую жизнь с этим человеком, то разве оно того не стоит?

Услышав его слова, Дуаньму Хуэйчунь едва не задохнулся.

Чувствуя, что его рука по-прежнему крепко сжимает его собственную, Цзи Мяохуа расстроенно спросил:

— Циньцинь, ну что мне ещё сделать, чтобы ты мне поверил? Я целиком и полностью твой, честное слово, истинная правда, небо свидетель. Меня даже не волнует, что ты притворялся, что влюблён в Мин цзуня.

— А сам ты разве не притворялся, что влюблён в Цзи Цинланя?

Цзи Мяохуа сперва опешил, но тут же вслед за тем обрадовался:

— Ой-ой-ой, циньцинь ревнует, да?

Дуаньму Хуэйчунь хотел откусить язык тому, кто это сказал.

— Цзи Цинлань... он... , — медленно начал Цзи Мяохуа.

Дуаньму Хуэйчунь мгновенно навострил уши.

— Ты знаешь, что меня кое-что связывает с его наставником, я спас его только ради своего наставника. Я никогда не брал на пик Цзюэин никого другого, кроме циньцинь, — объяснил Цзи Мяохуа.

Сумерки сгустились, и ночь стала совсем тёмной.

Даже лёжа на кровати вплотную лицом к лицу, они не могли толком разглядеть друг друга.

— Но Цинлань циньцинь – тоже циньцинь! — вспылив, упрекнул его Дуаньму Хуэйчунь.

— Больше никогда, — серьёзно пообещал Цзи Мяохуа. И словно боясь, что Дуаньму Хуэйчунь ещё не успокоился, объяснил: — Циньцинь, ты всё правильно понял, в тот день я действительно отпустил Цзи Цинланя, чтобы вернуть услугу Синьха. Мой наставник был старейшиной секты Священной Луны, а после того, как шифу покинул этот мир, звание старейшины секты Священной Луны унаследовал мой шисюн. Позже Хуньхунь ван поднял мятеж, и Миньминь ван потерпел поражение. Старейшина Шуе подбил моего брата на то, чтобы он совершил покушение на Хуньхунь вана. Перед уходом брат взял слово со старейшины Шуе, что если он погибнет в бою, то наш род старейшин прервётся, и я не должен буду его заменять. Тем не менее, поскольку ритуальные таблички* с именами моих шифу, шинян и шисюна остались в секте Священной Луны, я каждый год в седьмой месяц приезжал в их прежний дом и жил там целый месяц.

*灵位 [língwèi] – «место души» – ритуальная (мемориальная, памятная) табличка с именем умершего.

— Так ведь твой наставник всё ещё жив, разве нет?

— Угу. Он сам установил для себя ритуальную табличку перед уходом в пустыню и поместил её рядом с табличкой шинян.

Дуаньму Хуэйчунь почувствовал неописуемую грусть.

— Когда я отпустил Цзи Цинланя, Синьха передал мне их ритуальные таблички, чтобы я мог вернуть их на пик Цзюэин. С этого момента я действительно больше не буду иметь ничего общего с сектой Священной Луны.

— А разве ты не хочешь отомстить за своего брата? — тихо спросил Дуаньму Хуэйчунь. Он знал, что в Западном Цяне только секта Священной Луны обладала достаточной силой, чтобы противостоять Хуньхунь вану. Разрыв всех связей с сектой Священной Луны означал, что он стал ещё на один шаг дальше от мести.

— Мой брат ещё жив, так зачем мне мстить? — шёпотом произнёс Цзи Мяохуа.

— Жив? — удивился Дуаньму Хуэйчунь.

Цзи Мяохуа начал объяснять, не упустив при этом подходящий момент, чтобы развязать его одежду:

— В то время брат совершил покушение на Хуньхунь вана, чем вызвал грандиозный скандал. Хуньхунь ван не мог это прекратить, и брату пришлось инсценировать свою смерть. Но об этом знают только Хуньхунь ван, я и мой брат, — рука Цзи Мяохуа нахально двинулась к штанам Дуаньму Хуэйчуня.

Дуаньму Хуэйчунь был ошеломлён прикосновением к своему бедру и вцепился в его руку:

— Ты...

Цзи Мяохуа внезапно навалился на него всем телом и решительным тоном произнёс:

— Я оставил ритуальные таблички шифу, шинян и шисюна на хранение на постоялом дворе у подножия горы, и выбрав подходящий день я приглашу их подняться на гору. Я забрал половину имущества пика Цзюэин, достаточно, чтобы нам с тобой хватило на всю жизнь. Если ты не хочешь оставаться на горе Пини, мы можем просто странствовать по миру вместе. Циньцинь, я отдал тебе всё, что мог, не отдал только себя. Я так хочу отдать тебе всё целиком, исполни моё желание, прими меня.

Дуаньму Хуэйчунь был так потрясён, что не мог говорить.

Цзи Мяохуа воспользовался этим, чтобы раздеть его догола.

Дуаньму Хуэйчунь отчаянно сопротивлялся:

— Мне нужно ещё хорошенько всё обдумать.

— Чем больше ты думаешь, тем больше запутываешься, а самое лучшее сейчас – ковать железо, пока горячо! — Цзи Мяохуа боялся, что он продолжит придумывать отговорки, поэтому просто заткнул его своим ртом, а рукой приподнял его ногу.

Дуаньму Хуэйчунь ещё ни разу не был так напуган и растерян. Он потянулся, чтобы оттолкнуть Цзи Мяохуа, но нежные прикосновения напрочь лишили его силы, его тело медленно изменилось и оказалось полностью во власти его рук.

— Циньцинь... , — Цзи Мяохуа отпустил его губы.

Дуаньму Хуэйчунь уставился на него во все глаза.

К сожалению, в комнате было так темно, что никто никого не видел.

— Я обещаю, тебе будет хорошо со мной, — слова Цзи Мяохуа решили их судьбу этой ночью, — Позволь мне.

Так и вышло.

Дуаньму Хуэйчунь обхватил руками шею Цзи Мяохуа и всё ещё не мог поверить, что действительно...

...позволил.