Глава 5. Часть 5.

Глава 5. Не в силах выпустить из рук

Часть 5.

На кухне не оказалось лапши, были только паровые булочки.

Подгоняемый жалобным взглядом Цзи Мяохуа, Дуаньму Хуэйчунь разрезал одну из булочек на полоски, а затем заварил их в горячей воде, добавив соль и немного масла с луком.

— Циньцинь, — Цзи Мяохуа подцепил одну полоску палочками для еды: — Эта лапша такая толстая.

— Грубая лапша, — не меняя выражения лица, ответил Дуаньму Хуэйчунь.

Цзи Мяохуа откусил кусочек и добавил:

— Невкусно, даже пожевать нечего.

— Это потому, что у фэнчжу слишком острые зубы.

— А? Так вот из-за чего циньцинь не проявляет инициативу? В зубах всё дело? — Цзи Мяохуа сверкнул зубами, — Циньцинь, на самом деле мои зубы просто белые, и всё! Они почти как тофу*. Я правда не кусаюсь! В любой момент, когда захочешь меня поцеловать, можешь просто наброситься на меня! Обещаю, я не буду сопротивляться! (*тофу – соевый творог)

Дуаньму Хуэйчунь протянул руку и забрал стоявшую перед Цзи Мяохуа миску с «лапшой».

Цзи Мяохуа уставился на него, беспомощно хлопая глазами и продолжая держать в руках палочки для еды:

— Циньцинь, я ещё не поел.

— Булочка слишком жёсткая, боюсь, она повредит зубы-тофу фэнчжу, — Дуаньму Хуэйчунь вернул ему миску только после того, как выловил из неё все кусочки паровой булочки.

Цзи Мяохуа посмотрел на суп, который был настолько прозрачным, что он видел в нём своё отражение, и натянуто улыбнулся:

— Циньцинь такой заботливый.

— Фэнчжу слишком перехваливает меня, — Дуаньму Хуэйчунь опустил голову и с каменным лицом взял палочками одну полоску паровой булочки. Но едва только он засунул её в рот, как почувствовал, что его плечи вдруг потяжелели – Цзи Мяохуа прижал его к столу обеими руками, а зубами схватил другой конец полоски.

Его лицо придвинулось настолько близко, что, когда он моргал, казалось, что его ресницы слегка касаются его щёк.

Дуаньму Хуэйчунь перекусил полоску и собирался откинуть голову назад, но Цзи Мяохуа его опередил и крепко, что есть сил, прижался своими губами к его губам. И в отличие от предыдущего стремительного, как касание крыльев стрекозы, поцелуя, в этот раз он не отпрянул сразу же назад, а даже попытался углубить поцелуй.

После короткого шока Дуаньму Хуэйчунь вложил всю свою внутреннюю силу в плечи и стряхнул железные тиски Цзи Мяохуа, а затем с размаху ударил его ладонью в центр груди.

Цзи Мяохуа хлопнул руками по столу и, оттолкнувшись, взлетел, как воздушный змей, и только губы остались по-прежнему крепко прижаты к губам.

Дуаньму Хуэйчунь наклонил голову в сторону и молниеносно атаковал его, одной рукой – горло, а другой – подбородок.

Цзи Мяохуа едва заметно улыбнулся, слегка шлёпнул его по правой руке, быстро несколько раз перекувырнулся в воздухе и свалился вниз чуть поодаль от него. Но едва не упав, он в последний момент вытянул вперёд руки, оттолкнулся от пола и, ещё раз перекувырнувшись, плавно приземлился на ноги.

Гнев в глазах Дуаньму Хуэйчуня ещё не утих, а его щёки пылали, как вечерняя заря.

Цзи Мяохуа облизал губы кончиком языка и довольно улыбнулся:

— Циньцинь и правда вкуснее, чем что-либо другое.

Дуаньму Хуэйчунь молчал. Его рассудок яростно боролся с гневом. В отчаянной попытке сохранить здравомыслие, он уговаривал себя, что уже завтра он будет свободен, и в то же время испытывал почти непреодолимое желание засунуть это белое лицо в чан с водой и как следует его отмыть.

— Циньцинь, ты злишься? — голос Цзи Мяохуа внезапно ослаб, и даже его взгляд стал кротким, как у безобидной овечки, — Разве в китайском нет такого выражения – «настолько красивый, что так бы и съел»? Циньцинь настолько красивый, что невозможно удержаться.

Дуаньму Хуэйчунь опустил глаза и медленно-медленно проглотил свой гнев, лишь мысленно записав этот долг на потом, а затем безразлично спросил:

— Будут ли у фэнчжу ещё какие-нибудь распоряжения?

— Циньцинь, ну что с тобой?

— Тогда Сунь Инь просит позволения уйти, — Дуаньму Хуэйчунь склонил голову, развернулся и стрелой вылетел из кухни.

— Циньцинь...

Робкий возглас Цзи Мяохуа полетел ему вслед, но ответом ему послужил лишь стремительно исчезнувший силуэт.

На одном дыхании добежав до западного крыла, Дуаньму Хуэйчунь ворвался в свою комнату и целых три раза тщательно умыл лицо холодной водой, особенно губы, на которых от его стараний чуть не лопнула кожа. При мысли о том, что лицо Цзи Мяохуа находилось так близко от его лица, его желудок взбунтовался.

Он выпил чашку холодного чая, чтобы хоть немного успокоить бурю внутри, а затем обмакнул палец в чай и медленно написал на столе: «Не стерпишь мелочь – загубишь всё дело».

Солнце клонилось к западу. День подходил к концу.

Подумав о том, что должно произойти завтра, Дуаньму Хуэйчунь снова ощутил волнение.

По сути, прошло всего два месяца с тех пор, как он покинул Центральную равнину, но сейчас ему казалось, что прошло уже двадцать лет.

Когда стемнело, Дуаньму Хуэйчунь снова поел на кухне один, а затем отнёс ужин в комнату Цзи Мяохуа.

И всё то время, пока Цзи Мяохуа ел, он смотрел на него печальным взглядом брошенной жены.

Если бы это был любой другой день, Дуаньму Хуэйчунь уже давно нашёл бы предлог, чтобы уйти, но сегодня всё было иначе – он ждал, что Цзи Мяохуа подтвердит, что они действительно отправятся в путь завтра. Лу Жэньи ушёл так поспешно специально для того, чтобы успеть организовать спасательную операцию, но если Цзи Мяохуа не уедет завтра, то самый совершенный и детальный план пропадёт впустую.

Но Цзи Мяохуа потратил на еду чуть ли не полчаса, но так и не произнёс ни слова.

Дуаньму Хуэйчунь собрал пустую посуду и поставил её на поднос, и даже в этот момент продолжал ждать, когда Цзи Мяохуа озвучит свои планы на завтра.

— Циньцинь... , — Цзи Мяохуа наконец заговорил.

Дуаньму Хуэйчунь встрепенулся от радости. Это был, пожалуй, самый волнующий «циньцинь», который он когда-либо слышал за всё время знакомства с Цзи Мяохуа.

— Ты всё ещё злишься? — спросил Цзи Мяохуа.

— Сунь Инь всего лишь ничтожный слуга, как я смею злиться на фэнчжу?

Лицо Цзи Мяохуа радостно засияло:

— Значит ли это, что как бы я ни обращался с циньцинь, циньцинь всё равно не разозлится?

...

Дай ему палец – всю руку отхватит! [79]

Дуаньму Хуэйчунь поднял глаза и одарил его безразличным взглядом:

— Разве фэнчжу не говорил, что завтра мы покидаем секту Священной Луны? Почему бы не пойти отдыхать пораньше?

— Ай, но я же до сих пор не спросил, хочет ли циньцинь уехать! — Цзи Мяохуа подпёр рукой подбородок и выжидающе посмотрел на него, — Циньцинь, ты хочешь уехать? Или хочешь остаться?

— Неужели фэнчжу уже передумал брать меня с собой и решил отослать меня обратно в Приют чужестранцев? — поинтересовался Дуаньму Хуэйчунь.

— Я не хочу заставлять циньцинь делать то, что циньцинь не по нраву.

...

Дуаньму Хуэйчунь наконец-то понял, зачем он сыпал столько пудры на своё лицо. Он просто увеличивал этим толщину своей кожи*! (*толстокожий = наглый, бесстыжий)

— Премного благодарен фэнчжу за заботу, но для Сунь Иня Западный Цян – чужая страна, а в чужой стране, что там, что здесь – никакой разницы.

— Циньцинь хочет вернуться на Центральную равнину?

— Хочу, — Дуаньму Хуэйчунь и не думал этого скрывать. В этом просто не было необходимости, ведь его похитили с Центральной равнины и продали в Западный Цян. Не было ничего необычного в том, что он хотел вернуться домой.

— Если так, то когда циньцинь хочет уехать?

Дуаньму Хуэйчунь посмотрел на него в недоумении. Это был абсолютно лишний вопрос. Раз его похитили и продали в чужую страну, он, естественно, хотел покинуть это место как можно скорее. Но как только он задумался об этом, то сразу понял скрытый смысл его вопроса.

Цзи Мяохуа знал, что он попал сюда в результате похищения. И хотя это звучало невероятно, но это была чистая правда. Однако Цзи Мяохуа, Цзи Цинлань и любой другой человек никогда бы не подумали так. Они могли подумать об этом простом по сути факте только в более сложном ключе. Например, что он пробрался в секту Священной Луны, чтобы разведать обстановку. А теперь Цзи Мяохуа хотел узнать, достиг ли он своей цели.

Дойдя до этого момента в размышлениях, Дуаньму Хуэйчунь был вынужден тщательно обдумать свой ответ. Если он прямо ответит «завтра», это будет равносильно признанию, что его миссия здесь завершена. Так что на этот вопрос он мог ответить лишь одно:

— Позволит ли мне фэнчжу уехать, когда я захочу?

— Циньцинь, ты ведь прекрасно знаешь, что я не могу тебя отпустить.

— Тогда зачем фэнчжу разыгрывать комедию и притворяться добрым и заботливым? — закончив говорить, Дуаньму Хуэйчунь не мог не испытать досаду по поводу своего длинного языка. В конце концов, то, сможет ли он покинуть секту Священной Луны и когда он сможет её покинуть, целиком и полностью зависело от прихоти Цзи Мяохуа, и злить его сейчас было в высшей степени неразумно.

— Я слышал, красота Центральной равнины захватывает дух? — спросил Цзи Мяохуа.

— Так и есть, — с гордостью ответил Дуаньму Хуэйчунь, — Будь то горы и реки или дворики и сады, их красота уникальна, она завораживает и оставляет неизгладимое впечатление.

— Но циньцинь, если ты никогда не видел пик Цзюэин, то откуда ты знаешь, что его величественная красота не сможет превзойти утончённую красоту Центральной равнины?

— Я родился и вырос на Центральной равнине. Красота, которую я вижу, – это Центральная равнина, путь, по которому я иду, – это Центральная равнина, и дом, по которому я тоскую, – это тоже Центральная равнина.

— Ах, я правда мечтаю однажды отправится на Центральную равнину вместе с циньцинь!

Дуаньму Хуэйчунь подумал, что если Цзи Мяохуа и в самом деле когда-нибудь окажется на Центральной равнине, то это либо вызовет кровавую бурю, либо снова, следом за Цзи Уди, лишит дара речи всех до единого в цзянху.

— Но, прежде чем отправиться на Центральную равнину, я бы хотел сначала показать циньцинь несравненную красоту пика Цзюэин*. Ах, чем больше я об этом говорю, тем с большим нетерпением я этого жду! Почему бы нам просто не уехать завтра? — Цзи Мяохуа наконец произнёс эти слова.

Дуаньму Хуэйчунь вздохнул с облегчением, почувствовав, как будто тяжкий груз свалился с его плеч.

*绝影峰 [jué yǐng fēng] – пик Цзюэин = «пик недосягаемой красоты»: 绝影 [jué yǐng] «цзюэин» – прекраснейший ландшафт, чудесный пейзаж, 绝 [jué] – непревзойдённый, невиданный, недосягаемый, исключительный, 影 [yǐng] – тень, отражение, призрачный (неясный) образ, 峰 [fēng] «фэн» – горный пик, остроконечная вершина, гребень горы.

[79] 得寸进尺 [dé cùn jìn chǐ] – «получив цунь, продвинуться на чи» = ненасытный, алчный, сколько ни дай, всё мало, жадничать, не знать предела своим желаниям. Цунь и чи – единицы длины (примерно 3,33 и 33,3 см соответственно).