25. Личная жизнь близнецов Уизли

          Близнецы Уизли, Фред и Джордж, были, пожалуй, единственными парнями в семье Уизли, которые пошли характером в мать. Их маленькая замухрышка-сестра, прекрасная девочка, пусть и не может ухаживать за собой, как хотелось бы, не в счёт. Она же девочка.

Вот только сейчас разговор не о Молли Уизли. О нет, эта пышная, добросердечная, ворчливая рыжая бестия совсем не их мать. Она домашняя, крайне мельтешащая, иногда через край заботливая, тем не менее очень серьёзная и упрямая, хмурая время от времени и со своим взглядом на воспитание детей. Нет, эта женщина не была их матерью.

Их мать имела огненно-рыжие волосы, танцующие на ветру, словно свободный огонь. Она была храброй, истинной гриффиндоркой, и время от времени этот огонь пожирал природу, как сжигал леса, когда женщина мчалась на метле через Запретный лес, позволяя шаловливым ветвям елей и дубов заглядывать себе под юбку. Эта женщина имела тонкую, очерченную талию, прекрасную в меру пышную грудь, широкие бёдра. Глаза её тоже унаследовали близнецы — два ярких, рябчатых озера, полные белой пены и карих рыб на дне. Её глаза были полны жизни, энтузиазма, жажды приключений.

Их мать могла выпить в два раза больше огневиски, чем заядлые ценители алкоголя, прежде, чем захмелеть. В такие моменты глаза её мутнели, на озёра находил неплотный туман, и в этом тумане было легко утонуть, не найдя берега, как это можно совершить в светлый день. Однако туман этот был так же густ, и дойти до озера без позволения хозяйки реки было почти невозможно.

Их мама любила шум и гам, любила прыгать по столам, ходить по салатам, пинать тарелки. Он заводила самые шумные вечеринки в Хогвартсе, а после нагло прогуливала отработки, которые ей за них назначали.

Эта женщина была так же умна, как и хитра, чтоб этот ум скрывать. Она была чистокровной аристократкой с богатым преданным, она была завидной невестой, обещанной не менее завидному жениху.

Ах! Любовь их была пылкой, горячей, полной страсти и оли запретного яблока Адама и Евы. Она была всепоглощающей, она утягивала, они отдавали друг другу себя без остатка, верили, что в нужный момент смогут защитить спины друг друга.

Но любовь эта была у их матери не с женихом, которому она была обещана. Нет, она была с Артуром Уизли, предателем крови и Магии, серой мышкой на её фоне, который, однако, был таким же огненным элементалем, как и она.

И женилась их неподражаемая мать, Молли Прюэтт, на нём, и стала пухлой добросердечной матерью семи детей, Молли Уизли.

Но, так или иначе, матерью Фреда и Джорджа Уизли, была Прюэтт, та самая, о которой иногда вспоминают гости Норы. Такие бывают не то часто, не то редко, разобраться, когда они придут, а когда нет, почти невозможно. Но о похождениях матери в школе близнецы слушали с упоением. Именно эти рассказы влияли на их личности, именно сопостовления себя с матерью, у которой практически нет времени ухаживать за ними, сделали из них близнецов Уизли, которых обожает и ненавидит одновременно вся школа.

В детстве у них не было очень многого. Старшие братья, которые ещё не ходили в школу и учились грамматике, и младшие Рон с Джинни забирали всё время их матери, что не сильно их расстраивало. Они были друг у друга, и это, пожалуй, главное. Они ходили, где хотели, гуляли, если захотят. Бегали под луной и звёздами, радостные от того, что за ними становилось просто невозможно уследить. Они делали вместе всё: завтракали, запивая чай из одной огромной чашки, иногда воруя из тарелок друг друга, одевались, смотря на брата, как на зеркало. Они обожали совместные ванны, которые можно было сотворить когда пожелается. Они не магглы, чтоб платить за воду, которую можно создать простым «Агуаменти», а после согреть огненной силой. Последнее, правда, как и первое, делали только их родители, вызывая искренний восторг у рыжих близнецов. Они просто не могли дождаться, когда же их наследия вступят в силу. Они этого хотели, и в то же время жутко боялись. Потому что огонь был неуправляем, пока ты с ним не подружишься. Это они ещё на спичках усвоили.

Спать тоже было предпочтительней вдвоём. Сначала потому что люлька одна, потом потому что они и на одной кровати помещались, далее потому что их было не трудно сдвинуть вместе. Спать вместе было привлекательно, потому что так было теплее. Так они были рядом, и всем своим крохотным телом ощущали, оба ощущали, как сама Магия циркулирует по их телам, перемещаясь из одного во второе, как будто они — одно целое. Магия вообще штука интересная, и поняли это они рано. Когда, взявшись за руки, смогли целенаправленно перекрасить куртку матери из чёрного с красным мехом в зелёное с фиолетовым. А после увеличить её каблуки. И каблуки всех в доме. Сами по себе они не могли этим управлять, но будучи вместе появлялось ощущение, что горы свернуть — дело одного дня. Или часа. Ведь Сагия их росла вместе с ними, и совсем скоро Молли привыкла исправлять подвиги шалопаев, пока отец малышей работал в Министерстве.

О, Министерство! Когда Фред и Джордж впервые туда попали, они не приметнули прыгнуть в фонтан с шикарной золотой статуей, на которой желали полазать. Им было всё равно на выговор, полученный после этой выходки отцом, и на то, что после этого путь сюда им был заказан — хотелось посидеть на спине кентавра, всё остальное быстро уходило на второй план. И они смогли это сделать, правда не надолго, зато с радостью покувыркались в воздухе, когда какой-то сотрудник сжалился над растерявшимся Уизли и помог вытащить детей. Тот, словно позабыл, что он волшебник, готов был уже сам лезть в фонтан.

Фред понял, что влюбился, в двенадцать. Просто в какой-то момент стал понимать, что готов смотреть в зеркало лишний раз лишь для того, чтоб увидеть там Джорджа, пока тот находится в туалете или убежал пополнять их запасы ночного хавчика. Именно хавчика, потому что едой пережаренный хлеб, который он сам хотел приготовить, но опять не получилось, назвать нельзя, а брать что-то из холодильника слишком шумно. На том теперь висит колокольчик, потому что Молли устала просыпаться от беготни детей по коридору, когда те желали поесть ночью, ведь на ужин заупрямились.

Просто в какой-то момент он стал понимать, что слушает Джорджа. Совсем не его слова, не предложения, не очередные планы по захвату мира, которые стоит начать с постройки кресла-пердушки, а его голос. Его бархатистый голос, который немногим отличается от его собственного, и тем не менее куда более привлекательного, шёлкового, который буквально обволакивал с ног до головы. Ему нравилось слышать собственное имя в его произношении, нравилось ласковое, дружеское подтрунивание и поддразнивание, когда брат замечал, что Фред снова уплыл куда-то далеко в своих мыслях, совсем его не слушая.

Просто однажды Фред заметил, как его утягивают глаза близнеца. Они были большими, в обрамлении не пышных, как у девчонок, но густых ресниц, длинных и часто опадающих, оседающих то на его щёки, то попадающие в глаза. Глаза эти всегда выражали счастье, хотя если рядом не было Фреда, и сам Фред это изредка, но мог видеть, они были тоскливыми, но будто заставляли себя светиться как всегда ярко. Было приятно осознавать, что такие искренне-счастливые глаза у Джорджа только тогда, когда рядом Фред. Даже не важен был цвет глаз, такой яркий, будто туда плеснули очистителя, сколько эмоции, выражаемые им.

Оба брата боялись грозы. До мурашек, до тихого крика, то настоящих истерик. Дождь легко мог потушить слабого элементаля огня, как и элементаль мог просто испарить каждую капельку воды, что на него попадала. Но про страх этот знали лишь они. Родители и старшие братья были уверены, что всё уже прошло. На самом же деле в грозы они просто кутались в самые тёплые на свете одеяла, которыми в такие дни казались их прохудившиеся одеяла, и прижимались друг к другу, чуть ли не сплетаясь, как две мартышки. Они совсем не плакали, нет, такого не было. Они просто дрожали, но травили многочисленные анекдоты, которые поднимали уголки губ, но не настроение, не это поганое настроение.

Фред понял, что безнадёжно влюблён, когда засмотрелся в один из вечеров под одеялом на губы брата, что активно шевелились, скороговоркой шепча очередной на ходу придуманный анекдот. Небылица была смешной, как и всегда, но улыбаться заставляла скорее близость брата, чем его слова. Слух вновь ласкал бархатный шёпот, голубые глаза искрились счастьем и страхом, а пухлые, часто облизываемые и от того блестящие губы манили. Так, как это описывается в девчачьих романах, так, как не должно быть в реальности. Их хотелось попробовать, ими хотелось насладиться, и Фред, не сдержав себя, затыкает историю на середине детским, совсем коротким поцелуем. Осознаёт, что произошло, куда раньше, чем распробовал его вкус, и отстраняется, натыкаясь на удивлённый взгляд своей точной копии. Щёки заливает столь густой румянец, что не будь они в темноте, то сравнить его можно было бы с собственными волосами, а стыд проникает в каждый миллиметр его тела. А брат только покрепче сжимает его в объятиях, когда сверкает молния, поправляет подушку под головой, и улыбается — улыбается так понимающе, что Фреду кажется, что Джордж давно его раскусил, что уже понял, что принял и даже отвечает взаимностью — а через мгновение продолжает свою историю с того момента, на котором остановился. Не замолкает, пока близнец не расслабиться, и начнёт наконец-то вслушиваться в слова, посмеиваться и сам выдумывать истории.

Они не обсуждали того случая. То есть, совсем. И Джордж ощущает, что это нормально, что это так и должно быть. Они держаться за руки, беспалочковой магией создавая свои чудесные творения — ведь маги за пределами Хогвартса запрещена, но такое до сих пор определяется, как магический выброс. Они спят вместе, позволяя Магии творить в их телах свою картину мира. Не редко им снятся одинаковые сны, и это интересно, хоть иногда и пугающе. Особенно во время кошмаров. Они просто счастливы, гуляя вместе, а в школе во всю изучая зельеварения, чтоб отращивать людям слоновьи уши или заставлять говорить голосом профессора Флитвика. Их оценки по предмету ужаса подземелий одни из самых высоких на потоке, и не потому, что они зубрят, как ненормальные, а потому, что из любого зелья, стоит добавить или изменить что-то в рецепте, можно сотворить материал для шуток. Из-за этого Снейп их не любит, но оценок не занижает. Он вообще на удивление честный учитель — и идиотом назвать может, и похвалить, если, конечно, «выше ожидаемого» можно принять за похвалу.

Они не обсуждают произошедшего и в переходный период, когда просыпаются, прижавшись друг к другу утренними стояками. Просто зевают, потягиваются и уходят в душ. К моменту их пробуждения тот ещё свободен, однако они никогда не использовали горячего душа. Не было желания, как такового.

Они решаются это обсудить лишь через два года, когда обоим уже по четырнадцать и чужие губы манят даже в зеркале, где оба видят лишь друг друга.

Только утром от них ушёл пожилой волшебник, работавший пару лет назад с их отцом, пока не ушёл на пенсию. У него была отвратительная привычка — заходить в комнаты без стука, да и в гости он приходил, никого не оповещая заранее, потому вчера им пришлось в срочном порядке раздвигать кровати и ставить между ними тумбочку. Спать ещё дальше, не иметь возможности хорошо видеть перед сном брата, не мог ни один из них, и мама уже давно прекратила делать им замечания, более того — к ним в комнату боялись заходить из-за разбросанных вредилок, созданных лично ими.

У обоих гулко стучали сердца, кровь прилькнула к ушам, перед глазами немного сверкало. Они не обсуждали чувств, совсем нет, это их не волновало, ведь они отлично знали друг друга, чтоб с точностью сказать, что чувствует другой. И сейчас их чувства были идентичны, как никогда, а взгляды то и дело натыкались на чужие губы. В воздухе витала напряжённость, неловкость, ни один из них не мог точо сказать, что желает сделать, но желание в общих чертах было одно — поцеловать. В руку, кисть, поцеловать каждый палец аккуратных, тонких, но натренированных в квиддиче рук, пройтись дорожкой лёгких, как взмах крыла бабочки, поцелуев по предплечью, оставить ласковый след на шее, укусить скулу, словить зубами кончик чужого носа, примкнуть к чужим губам, посасывая и иногда облизывая, может даже кусаясь.

Шустрый язычок прошёлся по нижней губе, точно такой же лизнул верхнюю. У обоих пересохло во рту, но оба не желали бежать и выпить воды, которая, кстати, была у них в спальне.

- Мы всего лишь попробуем, - пробормотал Джордж, даже не зная, что в тот момент эти слова слышит и его младшая сестрёнка. Но, надо сказать, делать что-то подобное с ней ему было бы куда проще, даже румянца не вызвало бы, а с Фредом...

Его щёки покрывались уродливым румянцем. Все в семье, кроме, конечно, родителей, считали их умение краснеть уродливым — заливались щёки, скулы, всё остальное же лицо оставалось бледным. Подобное обычно делают в маггловских мультфильмах, аниме, кажется, но в реальности это происходит только у них, кажется, и от того, конечно, они считают себя не самыми красивыми в подобные моменты. Но для Фреда, когда он наблюдал за братом, это сейчас стало самым прекрасным, что он видел, и стыдно стало за собственное лицо, ведь у него так мило краснеть не выйдет. Его брат идеален, пусть это и не всегда так. Лучшего Фреду и не надо.

- Конечно, только попробуем. Интересно же, просто интересно, - как-то уж слишком нервно отвечает он. Куда делся его игривый тон, которым он без зазрения совести флиртовал с девочками, чтоб выпросить конспект по трансфигурации или списать контрольную? Он явно не должен так смущаться!

Молчание после этого затягивалось и, решая взять ситуацию в свои руки, он поддался вперёд первым, опираясь на кровать, но не успел толком коснуться чужих губ, как отскочил, держась за нос, что зеркально повторял его брат.

- Уй! Твой нос слишком длинный!

- Не правда! Просто ты должен был наклонить голову!

- Сам наклоняй, почему я должен?

- Вот и наклоню!

Они ощущали, как постепенно стало свободней, как стало легче дышать, как поднялся дух озорства. В теле оставалась скованность, в движениях неловкость, но они устроились поудобней, и вот уже Джордж начинает действовать.

Он перебирается поближе, садясь около брата на колени, пока тот переминается в позе лотоса, и ловит лицо Фреда в чашу из ладоней, приближаясь и сам слегка наклоняя голову, наблюдая, не стукаются ли так их носы. Довольство собой разливалось по телу сладкой негой, но дело было не закончено, и он поддался чуть ближе, облизнув верхнюю губу и наконец примыкая к его губам. Они сладкие от недавно съеденных конфет, погрызанные и сухие, но оторваться от них слишком сложно. Целоваться оба учились разве что на помидорах, потому не спешили исполнять то, что было во время саморазвития, лишь наслаждаясь вкусом чужих губ на собственных. Слегка прикусил его губу, начал посасывать. Личности начали стираться, было не понятно, какие действия совершает Фред, какие Джордж, в тот момент они ощутили себя близкими, как никогда, одним целым, которое нельзя было разорвать.

Они не слышали голоса матери, когда та позвала их на обед, но были безмерно рады, когда услышали топот младшего слоника их семейства, а со следующими словами мамы отпрыгнули друг от друга, не отрывая глаз от двери, которая, слава богу, оказалась закрыта.

- Мы уже идём!

- Минутку!

Кричат они одновременно и наконец-то переводят взгляды друг на друга. У обоих красные лица, как будто они съели сычуанского перца, и такое сравнение заставляет Фреда издать смешок. Его подхватывает и Джордж, прикусив губу, а после, пробравшись пятернёй в волосы, громко захохотал, откидывая голову назад. Смех раздался и со стороны его близнеца, и они всё же выбежали из комнаты, спеша на кухню, чтоб их порции не съели, а Рон это мог.

Не смотря на это, поцелуи не стали частой практикой. Да, они позволяли их себе в кровати поздно вечером, или в дождливые, но не грозовые дни, когда у обоих не было настроения на создание какой-нибудь безделушки, и все уходили на списывание конспектов, так как те были домашним заданием, а за невыполнение их по головке не погладят.

Поцелуи были тёплыми, приятными, почти неощутимыми, а иногда и достаточно мокрыми, но никогда не жаркими, не вызывающими возбуждения. Они наслаждались каждым мгновением, потраченным на друг друга, и здраво решили, что слишком юны для сексуальной жизни.

Надо сказать, в Хогвартсе с ними в комнате никто не жил. На их курсе в тот год, когда они поступили, людей на три кровати не хватило, а занять комнату на двоих им просто повезло. После к ним пытались подселиться более младшие или более старшие волшебники, но прожить на одной территории с двумя ураганами никому не удавалось, по крайней мере больше недели, потому в школе близнецы не боялись так же спать вместе, а уж в душ и так все ходят вместе, они просто занимают одну кабинку на двоих, что делать им ничто не мешает. Правилами это не запрещено, да и не только они так делают, чтоб долго не ждать очереди.

Однако в этом году в школе что-то творилось, и не мало из этого было связано с маленьким Поттером, к которому они врем от времени лезли, но ещё с прошлого года заметили, куда заходить не стоит.

Может показаться, что у близнецов нет мозгов ни в чём, что не связано с шутками и вредилками, но это было не так. Они были эмпатами, от чего и сходились отлично с людьми, и именно эмпатия помогала им во многом. В том числе она помогла им разобраться в Гарри Поттере, в первую очередь приказав посторониться, понаблюдать, что уже через неделю дало выводы в манере общения с ним — можно спрашивать, рассказывать, можно трогать его, кружить вокруг, надоедать, но нельзя говорить ни слова из того, что может даже косвенно напоминать приказ. Нельзя повышать голос во время недовольства, нельзя кричать на него в принципе, нельзя брать на слабо.

В новом году появились ещё несколько правил — не трогать, не мельтешить, не появляться из неоткуда. Может подсознательно, но он сильно этого пугался, и так же пугался мужчин в общем, что наталкивало на самые отвратительные мысли из возможных.

Они предпочли не подходить вообще. Наблюдали, готовые защитить от собственных сородичей по факультету, но, как оказалось, защитники из них Плохие с большой буквы.

Потому что они не смогли остановить собственного брата, когда тот позвал его на дуэль.

Потому что они не смогли остановить собственного брата, когда тот накинулся на малыша-Поттера.

В тот день они даже не были около Гарри, потому узнали о драке уже позже, и их это определённо не обрадовало, но и собственного брата они не ругали. Тот такой же ребёнок, как и Герой. Вот только возмущение от его действий скрыть не удалось. Ведь какое-то время до этого, они видели, Поттер старался быть другим, более открытым, приветливым. Они не понимали, почему именно сейчас и младшая сестрёнка стала того пугаться, но явно не приветствовали и этого.

Тем не менее, Поттер перестал быть их ответственностью, когда уехал в Малфой-мэнор на каникулы. Как твердят слухи, так же на этих каникулах мальчик долже будет познакомиться со своим крёстным, но и это их особо не волновало. Они были только друг у друга, так как отказались поехать домой, ссылаясь на плохие оценки, которые стоит исправить, раз учителя всё равно здесь.

И, конечно, это была не та причина, по которой они на самом деле тут остались. Но, сами подумайте, это же Рождество! Они не могли упустить момента, они были просто обязаны провести его вместе, отпраздновать, назвав первым Рождеством, которое они не только провели без семьи, но и которое провели, как пара.

Гриффиндорцы очень редко остаются на праздники в школе, что не удивительно: на этом факультете люди очень преданы своим корням, и им не важно, чистокровные ли эти корни, или магглы, которые ждут детей с салатами и индюшкой. Потому не удивительно, что вся гостиная была в их распоряжении, всё таки здесь не было даже картин, лишь Толстая Дама на входе, но той виден лишь наружный коридор. Что забавно, ведь многие невежи уверены в том, что гриффиндорская гостиная заполнена портретами великих, но почивших магов, которые закончили этот факультет. Нет, вовсе нет, они даже не знали, где находится портрет основателя их факультета, не то что кого-то ещё.

- Фре~д! - буквально пропел Джордж, залетая в гостиную, в которую выгнал брата, чтоб сделать сюрприз в их спальне. Собственно, вышел он уже через минуту, потому было понятно, что сюрприз небольшой. Однако брат тут же соскочил, несясь в спальню, но его словили за руку ещё в дверях, не давая идти дальше. - Эй! Ты чуть не проскочил! - недовольно ворчит парень, и затылок его запылал. Они ещё не до конца обучились появившимся в этом году возможностям, и такое воспламенение случалось довольно часто, когда он был чем-то недоволен. Однако огонь мгновенно исчез, а в глазах парня заискрило истинное нетерпение, когда он глазел на парня. Понятливо хмыкнув, Фред поднял глаза, натыкаясь на ароматную омелу, и не мог не умилиться такому подарку. Хотя, конечно, у него был похожий сюрприз — он заколдовал омелу, которая в какой-то момент должна будет начать преследовать Джорджа.

- Что же мне, родного брата из-за омелы целовать? - наигранно возмущённо спросил он, смотря на недовольную моську брата. - Ладно-ладно, не будем же мы нарушать рождественские традиции?

Он усмехнулся, смотря на довольно облизнувшегося брата, и тот не потерял момент, напрыгивая на братца с объятиями и примыкая к его губам, уже привыкнув сначала наклонять в сторону голову. После первого раза это был самый важный, по их негласному решению, рефлекс, который им нужно было выработать. И оба это сделали, о чём не пожалели, наслаждаясь поцелуями, игнорируя момент столкновения.

Словить напрыгнувшего брата явно было непосильным делом, однако он постарался и смог это сделать, обхватывая его поперёк груди, сам же Джордж обхватил его шею, запутавшись в чужих огненно-рыжих волосах и не позволяя от себя отстраниться, пока он сам не насытится.
Чужие губы на их собственных уже не казался странным или необычным, он был приятным, можно сказать, что даже правильным. Но только это губы, идеально повторяющие их собственные, и никак иначе. В противном случае им не были нужны эти губы, целуй они хоть в три раза лучше, чем любимые, братские и в прямом смысле родные.
Каникулы закончились слишком быстро и ученики всех курсов влились в школу бурным потоком.
Через неделю Джордж и Фред Уизли были найдены окаменевшими, замершими в объятиях статуями.