22. Северус Снейп, кошмары и петунии

          Северус Тобиас Снейп не был глупцом. Он был амбициозен, силён, умён, хладнокровен. Он был вампиром Рода Принц, как-никак, а потому иначе и быть не могло.

Однако, когда он познакомился с Лилиан и Петуньей Эванс он был лишь ребёнком, который совсем недавно пошёл в школу, который носит до безобразия большие ему штаны, который скрывает под слоями прохудившийся одежды следы побоев и травли. Он был невысоким, до слёз худым и угловатым, словно его вырезали из бумаги хаотичными движениями. Нос его был слишком большим, кожа слишком серой, глаза слишком чёрные, губы слишком тонкие, вены слишком синие. Всего было «слишком», но он не чувствовал себя хуже остальных. Потому что знал, что, по сравнению с этими маглами, он куда сильней, будет жить не одно столетие и станет волшебником. Желаний выделяться среди других магов не было, как и желания потакать маглам. Своего пьяницу-отца и во всём соглашающуюся с ним мать он ненавидел. Первого — за унижения, которыми тот покрывал сына, за избиения, за алкоголизм, за косые взгляды, обращённые на Снейпов, а так же за слухи о том, какой отвратный самый младший в семействе, которые возникают посредством пьяных дискуссий в барах с такими же алкашами, как он. Мать — за слабость. За то, что она не может найти в себе силы на то, чтоб расстаться с этим кабелём, за то, что позволяет так относиться к себе и сыну, за её пресмыкание и поддатливость. Его мать была никчёмна, в чём Северус убедился спустя несколько лет — когда семья Принц, сжалившись, предложили принять её и её сына назад, пусть только уйдёт от этого мужчины, пусть отречётся от магла, который делает её жизнь несчастной.

Бессмысленно говорить, что она не смогла этого сделать. Отказалась, но не помешала сыну через какое-то время слёзно молить их обучить его всему, что он должен знать. Он был ребёнком и не боялся выставить себя в дурном свете. Его приняли за отчаявшегося, осмотрели и дали должный уход, не особо тратясь, но вылечив и подобрав более-менее подходящую по размеру одежду.

С Лилиан он не был знаком напрямую в тот момент. И был рад, что та не видела его столь безобразным. Петуния, старшая сестра Лили, поймала его в кустах, когда он подглядывал, и в тот момент с ним было бы вовсе не стыдно начать дружить, но Снейп был уверен, что пусть на нём были бы обноски, она бы всё равно подарила бы ему собственный лучик солнца, которым стала для мальчика та яркая улыбка, которую она дарила.

Она не знала, что существуют волшебники, но тем не менее она прекрасно справлялась со своими магическими выбросами, могла контролировать их, прыгая с качели на просто огромной для тогда ещё не самого большого мальчика. И плавно спускалась вниз, раскачиваясь так, словно была листочком на ветру. И Снейп рассказал ей всё. Всё до мельчайших подробностей. Про магию, про Хогвартс, про наследия, про то, что у маглорождённых, как она, не бывает наследий, но не факт, что те не появятся у её потомков, так как браки с магическими существами совсем не запрещены, как и тех, у кого есть наследия, и тех, у кого их нет. Надеялся, что в будущем эта девушка станет его супругой. Это будет просто прекрасно, как ему казалось в тот момент.

Её сестра, Петуния Дурсль, не была страшной. Девочки были в чём-то похожи, обе прекрасны, глаза обеих большие и яркие, хоть и разных цветов, волосы обеих были пышными, густыми. Он часто сравнивал огни волос Лили, наполненные магией, с волосами огненных элементалей. В то же время не стыдно было сравнить волосы её сестры с феями природы, блондинами столь яркими, что солнце не в силах их лишить этой красоты. Локоны были подобны облакам, мягкие, красивые, к ним хотелось прикоснуться. Лили позволяла это делать, разрешая себя время от время заплетать в пышные косы.

Петуния была доброй, немного истеричной, но ответственной. Она старательно заботилась о своих молодых подопечных, отвечая за сестру перед родителями, а за мелочь-Северуса перед совестью. Да, она завидовала их дару в магии, жаловалась, что они слишком много о себе возомнят, но никогда эти слова не были серьёзными. Эта женщина любила свою семью, и, узнав, что Гарри Поттер рос с Петунией, он сначала не поверил. Хотя нет, не сначала — в тот момент, когда оказалось, что над мальчиком издевались. Настолько не поверил, что не принял это в серьёз, что было безрассудством. Он посчитал, что мальчишка сам что-то путает, что врёт, совершенно не краснея. Потому что та девушка, с которой он был знаком много лет назад, души не чаяла в своей крови, так печилась за сестру, что разругалась, узнав, что та ввязалась в войну, вместо того, чтоб скрыться и переждать у них дома или в доме их почивших родителей. Поверить в то, что из-за одного лишь этого скандала она в итоге так отреклась от племянника было ну просто невозможно.

А время, тем не менее, шло, и он понимал, что Гарри нужна помощь. Он не сможет жить в социуме, ведя себя... так. Рабом, слугой, прислугой — да, но никак не полноценным человеком, героем войны, пусть тогда ему и было чуть больше года. И он хотел оказать ему помощь, как когда-то оказали ему, спасли от нерадивого папаши и матери, принимая в Род одного, без неё. Однако, когда пожелал действовать, в школе начала творится неведомая... Изменяя слова, в школе начался хаос. Сначала троль, которого неведомым образом принёс слабенький Квирелл, потом Тёмный Лорд на его голове. Это было странно, это сбивало, это заставило его пару недель заканчивать свои вечера парой рюмок огневиски. Поттер вновь прекратил быть проблемой номер один. И, определённо, это было хорошо, пока он не узнал, что его ученик подвергся нападению Лорда, который, как оказалось, сидел в Квиреле и охотился на филосовский камень, который хранился в школе. И убил его. Вот только никого Поттер не убил, а нервный срыв не стоил того. Северус знал, что тот жив-здоров и скоро будет в собственном теле. Кажется, Гарри тоже это знал. Лишнего Снейп спрашивать не стал.

За целое лето у Снейпа совершенно не было времени на то, чтоб убедиться, что с Поттером всё хорошо. Так же не хватало сил, отсутствовало желание, а необходимость тем более. Какая ему разница до того, что с Гарри происходит сейчас, если он не может с ним справиться даже в школе? Тем более, что первого сентября он выглядит куда лучше, чем в прошлом году. Глаза немного усталые, плечи напряжены, взгляд время от времени натыкается на мужчин и он, кажется, совершенно неосознанно обходит их стороной. Не важно, ему нет до этого дела. Он скоро со всем разберётся, осталось лишь поговорить с Помфри, она ему не откажет: вот уже десять лет именно Северус готовил для неё зелья, медик, пусть и была время от времени им недовольна, а мешать в чём-то не собиралась, ведь он — декан, он лучше знает, что нужно для его учеников.

И он готов проклясть себя, когда узнаёт абсолютно всё. Без лжи, без приукрашиваний, без «Со мной всё хорошо», что очень часто бывает у измученных таким способом людей. Это даёт надежду. Надежду на то, что он ещё может стать для него плечом, поддержкой, защитой. Хоть теперь, но он обязан защитить сына своей возлюбленной. Как бы не ненавидел его папашу, который, на самом деле, был простым ревнивцем и издевался над Снейпом не потому, что тот его бесил, а потому, что Лили его любила. Не как будущего возлюбленного, такой любовью она одарила Джеймса. Она любила его как брата, как родственника, как Петунию. Всем сердцем, готовая отдать всё, что угодно, чтоб он был в порядке. Так и Северус. Всё, что только угодно, чтоб она была в порядке.

Он надеялся, что психолог поможет. Ведь психологи — это люди такие, они обучены они становятся друзьями, которыми можно выговориться, рассказать абсолютно всё, что гложит. Потому первым в голове вырисовывался поход в Министерство, а уже там, неизвестно как, но пришла мысль о Сириусе Блэке. Вот, кто точно сможет помочь своему крестнику. Магия его признала, он — законный опекун Гарри, а теперь, после всего случившегося, им осталось осудить Вернона (желательно, конечно, без пыточных, но у Снейпа есть связи, которые позволят ему немного «переборщить с мерой»), показать настоящие выводы из действий Дамблдора и, в конце-концов, поговорить с Лордом. Тот кажется вполне меняемым, чтоб выслушать и, вероятно, даже выполнить его просьбу.

Когда Гарри начал ходить к психологу и таскать с собой Драко, Снейп ощутил покалывание в груди, будто только что сам же скинул с себя все обязательства на другого человека. Но та — мастер, она должна разобраться в ситуации и предоставить им аргументы в суде, в то время как он — зельевар с поверхностным психологическим образованием. Он может помогать ученикам, чья самооценка находится глубже дня Тёмного озера, может помочь понять и принять чужую помощь, а, если понадобится, он не против и сам проторчать с учеником часами напролёт, чтоб помочь тем научиться упрявлять неожиданно отросщими крыльями или хвостом. Однако говорить с учеником о изнасиловании — не его среда, и всё, на что он способен — проявить сочувствие и немного больше понимания, чем к остальным.

***

Надо отметить, что занятия у психолога и правда несли свои плоды. Как, например, то, что Гарри смог осознать: то, что с ним случилось — не нормально. Он не обязан с этим мириться и не должен вести себя так, словно ничего не произошло. Вот только ему не объяснили, как он должен себя вести. Должен бояться мужчин? Но он и так начал обходить большинство из них стороной. А, может, он должен бояться прикосновений? Он же должен чего-то бояться, да? Эта реакция правильная?

Всё, чего он боиться — быть наказанным. За то, что не выполнил, за то, что опоздал, сделал рано, пережарил, недоварил, пересолил, не заметил сарничок, не дал себя испинать Дадли, за длиные волосы, за свою ненормальность, за то, что слишком много говорит, что ведёт себя неестественно, что горбится, что идёт слишком близко, обгоняет, смотрит в глаза, не следит за одеждой, не приготовил обет в школу/на работу, не полил цветы, не помыл полы, не протёр окна, не постирал вещи, забыл помыть вилку, включил себе в душе горячую воду. Он боялся быть наказанным за всё. В школе, в магической школе, это совсем не исчезло. Не выполнил домашнюю работу, не выучил учебник, не готов к уроку, забыл перо/чернила/пергамент, грубишь учителю, отвечаешь тихо, отвечаешь громко, бегаешь по коридору, не смотришь, куда идёшь, не следишь за тем, что говоришь, носишь обноски, не смог выполнить заклинание, сделал плохое зелье, посчитал уравнение не так, написал не ту букву в слове, уснул на уроке, пропустил в своём конспекте словно — определённо очень важное, как и все остальные, в принципе, слова. Боялся, что за неправильную реакцию его тоже накажут. И потому решил реагировать правильно. Вызвать кошмары по ночам не сложно. Они и так приходят. Ходить подавленным тоже не составляет труда. Дневник он так и не нашёл. В связи с прошлыми двумя пунктами устроить недосып, тем более, что ночь можно потратить на новый учебник или более детальный конспект по параграфу. Обходить стороной учеников мужского курса, желательно со старших курсов, чтоб не было вопросов к Драко. Вздрагивать от резких шумов и криков, бояться всего и вся. И делать вид такого обычного представителя жертв насилия не сложно. И пусть, что все видят, что это не правда.

Насилие было правдой. Кошмары и боязнь того, что это повторится — правда. Зачем ему нужно подделывать свою реакцию на это не понимает никто, и пусть из-за этого на него поглядывают с недоверием, Гарри всё равно. Он чувствует себя в безопасности.

Кстати, кошмары пришли неожиданно. Вот его жизнь спокойна, размеренна, он ищет свой дневник, учит учебник за учебником, посещает уроки и крепко держит Драко Малфоя за руку. И вот он подскакивает на кровати, хватаясь за пижаму в том месте, где отчаянно стучит сердце, а в горле подрывается бомба, создавая волну крика, от которой рушаться связки и пропадает голос, заставляя хрипеть и барахтаться, тяжело, через острую боль дышать и стараться не упасть с кровати, когда руки шаркают по тумбочке, находя очки и быстро нацепляя их на переносицу. Успокоиться не получается, боль, фантомная, не существенная, распространяется по всему телу.

Он проснулся в крохотной комнатке чулана. Сквозь тонкое стекло очков, подаренных Драко и долго оберегаемых, прежде, чем они всё таки были надеты, трудно не заметить, что тумбочкой оказалась одна из полок, находящихся здесь. Над головой висит тусклая лампочка, которая явно не была здесь раньше, хотя, возможно, Петуния заставила мужа её повешать в то время, пока Поттер был в Хогвартсе. Но да не столь это важно, насколько кажется, ведь за хлипкой дверью, на которой находилось по меньшей мере пять замков, из которых в хорошем настроении Дурсли используют лишь защёлку, раздались мощные шаги. Они разносились не быстро, будто тот, кто производил эти шаги, никуда не спешил. Будто всё время было под его контролем. Будто он совсем не был намерен навредить.

Однако Гарри слишком хорошо знал, кому эти шаги принадлежат. Знал каждый палец на ступнях, что скрыты за старыми перештопанными носками и более-менее нормальными тапочками. Знал даже больше, знал то, как выглядит ещё одна продолговатая деталь тела хозяина этих громких, словно пушечные выстрелы скучающей армии, шагов.

Он не мог вспомнить, как оказался здесь. Осмотрел себя, замазоленные руки и не сходящие синяки, и не мог поверить в происходящее. Неужели лето ещё не прошло? Неужели он ещё не уехал в Хогвартс на прекрасном красном поезде, что извергал большие клубы чёрного дыма, неужели не бегал за Малфоем по коридорам, когда их никто не видел и Драко не мог остановиться, держа его своей тёплой, немного спотевшей от пота ладошкой. Неужели его дневник всё ещё его и спрятан в гостиной Слизерина?

Впервые за, по ощущениям, полгода он ощутил настоящий, неподдельный страх. Подумать только, ведь только месяц назад был Хэллоувин, не так давно он и Драко собирали вещи, так как Люциус Малфой настоятельно рекомендовал взять Поттера и на это Рождество к ним в поместье. Желание этого блондинистого эльфа, пусть со спящим наследием, для Гарри было куда важней встречи с фантомным крёсным, который, судя по словам профессора Снейпа, сейчас отсуживает возможность забрать его себе. Сириус Блэк — для Гарри это просто слово. Оно не несёт за собой какого-то смысла, в нём нет того, что заставляет сердце трепетно сжаться, ожидая встречи. В нём нет ни капли того, что вызывает в Гарри другое имя — Драко Малфой.

Однако, стоило дрожи пробежаться по его плечам и добраться до голых ступей, как желание, чтоб он оказался у другого опекуна в другом доме и с другим отчимом стало просто неописуемо. Сердце то останавливалось, перехватывая дыхание, оставляя лишь слух и бисеринки пота, что выступали на висках, то пускалось в скач, разгоняя кровь так быстро, что уши закладывало и определить, где же находится сейчас его тиран, его надзиратель, было невозможно.

Сглотнув вставший в горле ком, он вновь прислушался. Ничего. Шагов нет, но нет и звука проминающегося под чужим телом дивана, не шумит телевизор, не кричит Дурсль и от потери пульта. В нос ударил запах алкоголя. Пшикающего, когда банка только открывается, пива. Того самого, которое Гарри почти ежедневно носил мужчине с кухни, обязаный следить за тем, чтоб то всегда было холодным. Чуть позже раздаётся и тяжёлое, прерывистое дыхание чужого человека, который находился в непосредственной близости от него. Вот он.

Щелчок. Дверь с противным звуком начинает открываться, скрипя и воя на все возможные лады. За ней, хмуря брови и кривя нос, от чего противно раздувались усы, стоял морж во всей возможной человеческой красе. Его тело было полным, словно съесть за день корову для него дело обыденное, волосы потные, блестящие, и взгляд злой, призирающий. Он смотрит так, словно перед ним отродье. Собственно, Гарри и был отродьем. Он прекрасно это знал, и вовсе не противился, когда лапа с пятью сорделько-образными пальцами схватила его за волосы, крепко сжимая и заставляя подорваться с места. Перед глазами плывёт, слова текут мимо ушей, но они определённо есть. Ноги, тонкие и довольно длиные, что не мешает ему быть довольно короткого роста, быстро переступают по ледяному полу, позволяя вести себя в гостиную.

Под тяжестью чужого веса прогибается кресло, пульт находится на столике рядом, в телевизоре кто-то изящно стонет, когда Гарри выполняет всё то, что, он знает, приносит удовольствие дяде. Рука скользит по всей невеликой — наверное, и у него такой будет. В книжках все такие, наверное, они одинаковы — длине органа, что даже приветливо пульсирует и то и дело дёргается, когда неожиданно за волосы тянут вниз. Сердце падает куда-то в прятки, но стучит в горле, мешая выполнить всё так, как просят, мешая заглатывать и принимать, мешая сделать всё, лишь бы избежать наказания.

Сверху слышится рычание, а он почти задыхается от нехватки кислорода. Рука не даёт отстраниться, нос утыкается в густые, противные волосы, находящиеся над самым пахом. В голове туманиться, перед глазами рябит, из горла выходят харкающие звуки, а глаза непроизвольно наполняются жгучими слезами горя, отчаяния, омерзения к самому себе.

Гарри, - рычит чужой голос. Он противный, громкий, властный. - Гарри! Гарри! - нотки меняюся, появляется волнение, обеспокоенность, меняется высота тембра, рука позволяет отстраниться, зажмуриться, сделать глубокий вздох.

Раскрыть глаза и понять, что он в своей комнате, что он в безопасности, а один блондинчик продолжает старательно трясти его за плечи, добиваясь, наконец, того, чтоб он очнулся.

- О Мерлиновы подтяжки, Гарри! - с явным облегчением произносит Малфой, резко, неожиданно притягивая его к себе, крепко обнимая. Первое, что настигает от этого Поттера — удивление. Сразу после в груди раскручивается нечто тяжёлое, мешающее сделать вдох, превращаясь в тёплую негу, расползающуюся по телу. Руки тянутся к блондину, обнимая его в ответ, губы кривятся в почти что плаксивой улыбке, глаза ужасно щиплет, а из носа начинает лить, заставляя всхлипнуть. - Так, не знаю уж, что произошло, но так ты спать не ляжешь! Вставай, мы умоемся и тебе стоит успокоиться.

Уже более тихо, почти не взволнованно, но всё так же беспокойно отдаёт команды эльф, и Гарри уже не боиться, что его накажут, если он откажется, но отказывать совсем не хочется. Потому он послужно встаёт, ощущая тёплый благодаря магии пол спальни, и идёт в ванную, а Драко за ним.

С самого начала Драко просто спал. Он не видел снов, не слышал посторонних звуков, нос не раздражался каким-либо запахом, однако тело потребовало проснуться по нужде и игнорировать этого он не мог.

Вставая, недовольно потирая глаза и проклиная на чём свет стоит, он отправился в ванную, заодно на обратном пути умывшись и слегка приходя в сёб, он потушил свет и вышел, собираясь лечь назад, как его прервало прерывистое дыхание. Естественно, первой мыслю был Нотт. Гарри просто не мог творить какие-либо непотребства, пока все спят. Пусть он и был подвержен сексуальному насилию, это точно не заставит его тело воспроизводить гармоны для наслаждения вот так просто, пусть это и явно возможно. Просто не верилось, что творить это мог Герой. А вот наг наоборот. По природе своей отчуждённые от мира, они, тем не менее, очень любвиобильны, о чём отлично знал Драко, да и любой другой, кто внимательно читал учебники по всевозможным наследиям. Драко был крайне смущён, когда чуть позднее до него дошло, на что в постели способен Тёмный Лорд. Однако он оказался не прав — подолы кровати Теодора были плотно задёрнуты, что означало, что слышать происходящее у него Драко никак не мог. И тогда вовсе не смущение, а тревога настигла наследника Рода Малфой, и он, не шифруясь, лишь заметив немного приоткрытые тюли кровати Поттера, ворвался к нему, и был прав. Золотой мальчик буквально хватал ртом воздух, будто не мог им дышать, а по вискам струились горячие, горькие слёзы.

И не думая о том, что это не его дело, Драко стал раскачивать друга, трясти его за плечи и звать. Сначала с губ слетало лишь привычное, почти насмешливое «Потти», после, когда тот уж слишком долго не откликался, истеричное «Гарри». И тот проснулся.

Облегчение было столь ощутимым, будто до этого на нём, прямо на шее, висел пятидесяти футовый камень, и он притянул парня к себе, заключая его в крепкие объятия. И вовсе не рассчитывал он на ответ, совсем нет, знал, что ждать его бесполезно. Потому, ощутив руки, что обняли его в ответ, понял, что чертовски приятно ощущать ответные действия от Мальчика, Который Выжил.

Как ни странно, после того, как Гарри успокоился, дальнейший ход действий не стал долго вырисовываться в голове Драко. Нет, он просто появился, как из неоткуда, и тот понял, что он — единственный верный.

Взяв свою подушку и тапочки, которые до этого поленился надеть, он уместил всё это на кровати и под кроватью Гарри, после помогая тому, шокированному и потому не особо двигающемуся, уместиться на кровати, а после залез следом. Да, места было не много, но в то же время на двух человек хватало.

- Раз тебе снятся кошмары, то я просто обязан быть рядом, ясно? Поэтому я буду спать с тобой, - проверяя, чтоб шторка была закрыта, он осторожно стянул с Поттера очки и устроил их на тумбочке. Темпус показывал жалкие полвторого ночи, а потому решено было спать и только. Потти, кстати, не сильно сопротивлялся, даже сам с удобством разместился у него в объятиях, когда блондин потушил свет. Дожидаться от него хоть слова Малфой не стал, ведь знал, что это лихое дело. Однако тихий голос, разрезающий темноту, всё же смог его удивить и в то же время почувствовать себя куда более значимым, чем он ощущал себя до этого (а он ощущал себя очень значимым). Всего одно слово. Совсем короткое, тихое, почти пролепеченное.

Одно.

- Спасибо.

***

Петуния считала себя очень доброй. Возможно это от похвалы родителей, которые не могли налюбоваться своими цветочками, одна из которых — ведьмин цветок, а, возможно, потому что так и было. Она была красивой и доброй, понимающей. Немного завидующей дару младшей сестры, но на то она и была в тот момент ребёнком, чтоб позволять себе небольшую зависть. Куда больше она была горда. Первая в списке девочек-колдуней, её дорогая, любимая Лили была лучшей, она была незаменимой, она была счастливой, а потому даже Северус, мальчишка из соседнего дома, прекратил раздражать Петунию, раз он делал её малышку счастливой.

Оба росли на её глазах, и Петуния не могла за них нарадоваться. Дружные, всё лето гуляющие чуть ли не под ручку. Потому она была обескуражена, когда в какой-то момент они вернулись и Лилиан упорно игнорировала парня. На закономерный вопрос «почему?» она выдала то, что ещё больше ввело Петунию в замешательство. Как она могла обидиться на слово «грязнокровка»?! То есть, да, слушая сестру много лет до этого разговора, Пет поняла, что это очень оскорбительное слово, но... Серьёзно? Почти десять лет дружбы она готова отправить в утиль из-за одного этого слова? На напоминание, что Северус, вообще-то, тоже грязнокровка, та почему-то лишь отмахнулась. И завела разговор о неком Джеймсе Поттере.

Тогда девушка ещё пыталась как-то их помирить, и, кажется, этого не замечал ни один из подростков. Первый готов был выть от тоски, брошенкой наблюдая за её огненной сестрой, вторая попала в лапы любви, потому не мыслила разумно, лишь поддавалась своей импульсивности. Понимая, что все её попытки отправляются в проклятый утиль, Пет могла лишь тяжело вздохнуть. Вот она — участь старшей сестры. Даже разругавшись с любимой сестрой, стараясь объяснить, что она не должна на лето выбрасывать мозги в урну, будущая миссис Дурсль сдалась. В конце-концов, она не маленькая, сама сможет во всём разобраться, рано это будет сделано или поздно.

Она надеялась, что Лилиан одумается. Намекала ей, как сильно Снейп раскаивается. Тыкала прямо в нос, если они нечаянно замечали его, старающегося незаметно подсмотреть за сёстрами Эванс. Ничего не выходило. Лили лишь гаркнула на неё, прося не вмешиваться, и импульсивно хлопнула дверью собственной спальни, больше не выходя куда-то с ней. Ни в кино, ни в кафе, ни в парк. И, как вишенка на торте, однажды ночью Петуния увидела в окне четырёх парней, парящих на мётлах и принимающих из окна её сестры рюкзаки. Скоро юная волшебница так же оседлала метлу, и тогда Пет не выдержала, высовываясь из окна и громко закричав, стараясь достучаться до неё, остановить. Но прутья мётел уже были далеко от дома, а ветер глушил любые крики.

На следующее лето она не пришла, а последующее было украшено лишь открыткой со свадебным движущимся фото.

Встретились они ещё через какое-то время. Петуния уже продолжительное время общалась с обаятельным Верноном Дурслем, была обручена, а тот знал о всех особенностях их семьи и с готовностью принимал их. Просто не встречался ещё с магией, чтоб начать ужасаться или бояться её, и потому Пет становилось тошно от самой себя: такой прекрасный мужчина, который наверняка бросит её после этой встречи. Они с сестрой долго ругались, кричали друг на друга. Муж Лили, Джеймс Поттер (выглядел он странно, одежда была будто из прошлого века, пальцы слишком длинные даже для музыканта, взгляд то и дело скользил по вещам, он неведомым способом избавлялся от пыли и, кажется, складывал пыльные мешочки себе в карман. Глаза его были словно два фонарика, ярко-карие, будто их подсвечивали изнутри, а сам он, если и говорил, делал это быстро и обильно жестикулировал), даже понравился Пет, как компаньон сестры, но в тот момент, узнав, что Лили собирается участвовать в магической войне, ей было не до того. Громкие, почти визгливые крики покидали горло, пока она старалась её — опять, снова, вновь — вразумить. Ей нельзя на войну, это не её битва, кто вообще этот Дамблдор такой, чтоб они за него воевали. Куда безопасней будет укрыться у магглов, как теперь называет не обладающих волшебством людей Лили.

Сестра, кажется, тогда сильно обиделась, но это было последним, что волновало Пет в этот день. И, как итог, та просто ушла, так и не объяснив, для чего они с Джеймсом вообще прибыли.

Описать тот ужас, который Петуния ощутила, увидев ребёнка с конвертом в одеяльце, невозможно. Тот весь замёрз, испачкался и, кажется, почти не дышал. Будь он обычным человеком, то определённо не выжил бы, потому Дурсль готова была сразу сказать, что в том письме. Её дорогая Лили не выжила, а Гарри Поттер, победивший некоего злодея, чьего имени не указали, остался сироткой. Принять его в семью было окончательным решением и, не медля, та начала оформлять документы.

Куда удобней было следить за детьми в то время, когда они рядом, потому Гарри временно жил с Дадли, который, как ни странно, это же дети, подружился с кузеном. Да, были детские разногласия, но не более.

К тому моменту, как трёхлетний ребёнок оказался на шкафу, при чём неизвестно, как, Вернон уже недолюбливал животных, но был прекрасным мужем и отличным бизнесменом. Он и предложил ругать Гарри, когда тот проявляет «ненормальность» в доме, чтоб тот постарался это контролировать. Идея казалась просто прекрасной, однако, как Петуния быстро поняла, провальной. Они кричали, чем пугали ребёнка, ставили в угол и даже, через долгое время споров, на горох, но тот не мог этого сдерживать. Ему было пять, когда Вернон, отчего-то взбесившись, чем напугал и детей, и саму Петунию, закинул того в чулан и закрыл на защёлку. На следующий день там висело ещё четыре замка, а мальчику выдали постельное бельё. Там он спал по неделе после каждой выходки, после — по месяцу, а далее и вовсе безвылазно. Его комната стала постепенно заниматься игрушками Дадли, фотографии приходилось убирать, ведь не хватало места на фото их сына, а сам мальчик, год за годом, становился всё менее проблемным и прихотливым. Тому было десять лет, когда Пет, оглядываясь назад, начала понимать, что же они натворили. За это время она и сама претерпела изменения, и её семья. Вернон стал страшным сном диетолога, Дадли из юного очаровашки стал школьным задирой, Гарри из любознательного мальца, который с восторгом улыбался любой мелочи, стал походить на фарфоровую куколку, внутри которой сидит робот, следующий строгим указаниям и исполняющий любые приказания родственников.

А она сама... Длинная изящная шея стала страшной, покрылась небольшими жилками, а кожа в некоторых местах обвисла. Она очень часто подслушивала, высматривала что-нибудь в окно, а после сплетничала с соседками. Её прекрасное лицо стало похоже на лошадиную морду, саму её, пусть и не так заметно, как любимого, раздуло. В их семье один лишь племянник выглядел тонко и изящно, будто вовсе и не от мира сего.

Тогда она и решила постараться всё исправить. Знала, что для сына Лили это будет самый сложный и долгий процесс, и начала с малого: купила резинки и расчёску, а после вручила их Гарри, сообщая, что, если тому не удобно с волосами (они уже выяснили, что стричь их бесполезно), то он может их прибирать. На следующий день на нём были два до жути тугих хвостика, что определённо делали его ещё необычней, но вместе с тем она, как девушка, прекрасно знала, что это приносит голове боль и неудобство. Однако в тот вечер оробела и не смогла сказать ему не заплетаться так. А вдруг ему удобно? Эта мысль была совсем слабой, но не отсутствовала.

Вернон к тому моменту начинал её пугать. Он был крайне жесток к её племянику, кричал, чуть не брызжа слюной, а вот Дадли иногда восхвалял, словно Бога. И она не осмелилась говорить ему, что этим он может испортить ребёнка. Ей уже донесли о трупах собак, в которых сделали десятки дыр дрелями, от которых её муж без ума. Нашли те недалеко от работы Вернона, и пусть никого конкретного в этом обвинить не смогли, Петуния понимала, что во всём виновен её муж. Иначе быть ну просто не могло. Теперь не могло.

К одиннадцатилетию племянника она желала сделать хоть что-нибудь поражающее, не только же их сыну получать почти сорок подарков, но, только начав об этом разговор с мужем, поняла, что Поттер и в этом году получит носки или старую монетку. Хорошо хоть, что она могла по-немногу покупать что-то для шатена, ведь он выглядел просто ужасно в обносках Дадли.

Сын, кстати, тоже начинал проявлять активную агрессию к кузену, что не могло не пугать. Она не желала, что бы это предалось и её сыну. Что бы именно не происходило с Верноном, это никак не должно отражаться на их ребёнке. Потому она была даже рада тому, что Гарри отправится в Хогвартс. Не будет того, кто злил её суженного, не будет и проблем. Тем временем собак начали находить куда более растерзанными.

Однако всё оказалось не столь просто, как она думала. Нет, первые месяцы всё и правда было хорошо. Изредка он выпивал, время от времени ругался, но как таковой агрессии не было. Потом алкоголь стал частью каждого выходного, а ссоры стали происходить почти каждый день. Стал пить каждый вечер, хоть и в меру — спокойствие в доме Дурсль исчезло навсегда.

Впервые он поднял руку на жену в апреле. Не стал извиняться или оправдываться, он просто развернулся и ушёл в гостиную, оставляя зарыдавшую жену одну на полу ванной. Ситуация повторилась через неделю, а после — через три дня. Она, однако, терпела. Верила, что это не на долго. Ведь Вернон любил её, любит, наверняка любит до сих пор! Но верилось в это с трудом. В начале марта она начала собирать деньги, кои были всегда в её распоряжении, и в первый же день июня, собрав сына, она покинула дом, подав в суд на развод, а так же собираясь отсудить у него компанию и посадить тирана в тюрьму. Позволять бить своего сына, что он недавно всё же сделал, она не собиралась, и вскоре они с Дадли жили в доме почивших родителей Эванс, которые ненадолго задержались здесь после смерти младшей дочери. Дадли, притихший и иногда взрагивающий, уверенный, что отец их найдёт, беспокоил Пет, а потому вместе они провели долгие занимательные беседы, помогая собраться с силами. Вместе они со всем справятся.

Она собиралась забрать Гарри. Была уверена, что Вернону тот будет ни к чему. Однако, придя на вокзал Кингс-Кросс в утро первого июля, испуганно замерла, замечая мужа (скоро, очень скоро он будет бывшим) около платформ девять и десять. Тут же вспомнилось то, как она рассказывала любимому, где с родителями раньше встречала сестру, и тут же захотелось откусить себе язык.

Когда племянник и мужчина пошли к машине, Петуния всё же скользнула мимо них, расслышав фразу «уехали на отдых». Это было умно, довольно умно. Скорее всего он что-то бурчал в оправдание тому, почему тёти и кузена Поттера не будет дома. А, если тот не дурак, то закрепить это можно списком дел. Пару раз, отправляясь на отдых, она оставляла племяннику подобные, и у этого отморозка может заваляться один.

Однако позвонить в полицию она так и не осмелилась.

Петуния была уверена, что сильно Гарри за два месяца не пострадает. Пусть совесть и колола за то, что она оставляет последнее, что у неё осталось от Лили, этому убийце животных, Пет ещё больше боялась за себя, а переломы на волшебнике заживали крайне быстро. Тем более, что она собирается навещать его и проверять, чтоб всё было хорошо.

Она, замотанная в разные ткани, ходила к дому каждую среду. Гарри был в порядке. Даже лучше — у него появились какие-никакие вещи, он иногда ел вкусности (смотрела она лишь мельком в окно или заставала его за работой в саду), да и спал уже под тёплым одеялом, пусть и во всё том же чулане. Да, неделя за неделей синяки под глазами становились всё насыщенней, а взгляд затравленным, но его можно было назвать здоровым.

В тот день она непреднамеренно проходила Тисовую улицу. День клонился к своему завершению, в сумочке лежал новый паспорт на имя Петунии Эванс, а так же свидетельство о рождении Дадли Эванса, и хорошее настроение подбивало проверить, так ли всё хорошо у племянника. Платок прикрывал волосы, лёгкий шарфик скрывал лицо, как и очки, потому, проходя под светом зажигающихся фонарей, она не особо боялась, что её кто-то узнает.

Около дома Дурсля не было фонарей, те стояли через дом, потому было всё равно светло и она, не стесняясь, прошла по дорожке, тут уже немного скрываясь. Осторожно обойдя дом, благо густые цветочные кусты скрывали её от глаз соседей, она заглянула в окно гостиной и обомлела, заживая себе рот рукой. Избивать, унижать, наказывать, лишать еды — да, он мог себе такое позволить, но насиловать...

Оседая на колени, она прикусила ладонь, ощущая горячую влагу на щеках. Было до спазмов больно понимать, что всё это время она пропускала мимо. Всхлип удалось подавить за счёт укуса. Ничего не приходило в голову, а между тем это никак не мешало насилию в доме происходить прямо сейчас.

Но делать что-либо было уже поздно. До поездки в Хогвартс осталось трое суток.