Я хочу знать, насколько сильно мне нужно его уничтожить.

В это время в другом конце города Джек пытался утопить свою ярость в децибелах. В клубе музыка била по вискам, но не могла заглушить навязчивый образ: Джейн, смотрящая на другого с доверием.

Лиам нашел друга у барной стойки. Одного взгляда на его побелевшие костяшки и пустой, остекленевший взгляд было достаточно: всё пошло прахом. Лиам с самого начала знал, что слежка за Джейн — это путь в никуда, но Джек никогда не признавал чужих границ.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — бросил Лиам, присаживаясь рядом. Его голос едва пробивался сквозь бас, но Джек услышал. Он медленно повернул голову, и Лиам увидел в его глазах не привычную наглость, а выжженную пустыню.
Джек молча вырвал стакан из рук друга и осушил его одним глотком, словно пытался залить внутри пожар. Он рухнул на стул, но костяшки его пальцев, всё еще сжатых в кулаки, побелели. Взгляд Джека был устремлен в пустоту, туда, где зацикленно крутился один и тот же кадр.
— Что стряслось? Где она? — Лиам старался говорить тише. — Очередной раунд «ледяной вежливости» или она наконец сорвалась?

Джек выдал улыбку, от которой Лиаму стало не по себе. В ней не было радости, только битое стекло и горечь. — Она была идеальна, Лиам. Ты же знаешь мою девочку ... Она просто вежливо улыбнулась и уехала с другим.

Лиам замер. Зная взрывной характер Джека, он ожидал услышать о разгромленной парковке или сломанных ребрах того парня. Но Джек, заметив его немой вопрос, лишь хмуро бросил:
— Расслабься. Я ничего не сделал. Просто ушел.

— Ты... просто оставил её с ним? — Лиам не верил своим ушам. Тот Джек, который привык вырывать победу зубами, добровольно сдал позиции?

— А что мне было делать?! — Джек с силой ударил ладонью по стойке, заставив стаканы испуганно звякнуть. — Связать её? Она смотрит на меня как на монстра, понимаешь? А на него — как на спасение. Если бы я влез, я бы сам захлопнул последнюю дверь. Она бы возненавидела меня навсегда.
Он заказал еще, не глядя на бармена. В голове пульсировала мысль: он проигрывает не потому, что Адам лучше. А потому, что он, Джек, понятия не имеет, как сделать так, чтобы рядом с ним она не чувствовала себя в опасности.

Утро принесло с собой новую маску. Джек решил похоронить вчерашнюю слабость в ночном клубе. Он снова был тем самым самоуверенным парнем, который не слышит слова «нет». Когда Джейн появилась у входа, он уже ждал её, ослепляя своей фирменной улыбкой. Он пристроился рядом, засыпая её шутками и мелкими вопросами, буквально конвоируя до класса.Но Джейн... она была выжжена.Всё утро она чувствовала на своей щеке липкий, грязный след от вчерашнего поцелуя Адама. Ей хотелось содрать кожу в том месте, где его губы коснулись её без разрешения.

От её колючей ярости не осталось и следа. Исчезла даже та холодная броня, которой она от него отгораживалась. Она шла поникшая, пустая, словно её душа дрейфовала где-то очень далеко от этого душного коридора. Она кивала невпопад, механически, ни разу не подняв на него глаз.
Это её «отсутствие» ранило Джека сильнее, чем любая грубость. Между ними вибрировало напряжение: его лихорадочная энергия билась о её глухое оцепенение. Воздух вокруг них стал густым, наэлектризованным.
Он резко замолчал, и его напускная веселость осыпалась, как штукатурка. Голос стал низким, вибрирующим от подавленной ярости и странной, болезненной нежности:
— Он что-то тебе сделал?

Джек остановился, заставляя её тоже замереть, и навис над ней, пытаясь поймать хотя бы тень её прежнего взгляда.Этот вопрос ударил наотмашь. Джейн ощутимо вздрогнула, и хрупкая тишина её внутреннего убежища разлетелась вдребезги. В памяти оглушительно ярко вспыхнуло лицо Адама и тот неловкий, почти детский поцелуй... Для неё, чей мир до сих пор ограничивался строгими формулами и тишиной библиотек, это прикосновение стало первым нарушением границ.

Предательский румянец затопил её лицо. Для Джека, ловившего каждое мимолётное изменение её мимики, этот цвет на её щеках стал самым красноречивым и невыносимым ответом.Джейн рванулась в сторону, пытаясь скрыться в классе, но Джек действовал на инстинктах. Он перехватил её, преграждая путь и мертвой хваткой вцепившись в её предплечье. В порыве обжигающей ревности он не рассчитал силы — его пальцы сомкнулись на её тонкой руке, как стальные тиски. Джек тяжело, рвано дышал, всматриваясь в её пылающее лицо и отчаянно пытаясь вычитать в её глазах правду, но Джейн упорно смотрела мимо, вцепившись взглядом в узел его галстука.

— Отпусти, — выдохнула она едва слышно.—Джек, мне больно.
Он отдёрнул руку мгновенно, словно коснулся раскалённого металла. Джек замер, в каком-то пугающем оцепенении глядя на собственные ладони. Он мог представлять себе сотни сценариев их противостояния, но причинить ей физическую боль никогда не входило в его планы. Этот осознание ударило по его эго сокрушительнее любого врага.
— Прости... я не хотел... — хрипло выдохнул он, но Джейн уже не слушала.Она скрылась за дверью класса, оставив его одного посреди кипящего школьного коридора.

Джек стоял неподвижно, чувствуя, как внутри него всё выгорает до пепла. Он медленно коснулся кончиками пальцев той ладони, которой только что сжимал её руку. Кожа всё ещё хранила её тепло и тот испуганный, лихорадочный пульс, который он едва не раздавил.Его бесило, что она покраснела из-за другого. Но куда сильнее его пугал холодный факт: теперь его прикосновение для неё — это синоним боли.
Джек медленно повернул голову к окну. Взгляд его окончательно остекленел, наполнившись тяжёлой, стальной решимостью.

После школы он ее не застал.

Джек остановился у входа чуть дольше, чем было нужно, словно она могла выйти в последнюю секунду, окликнуть его, сказать что-нибудь неважное, лишь бы он понял, что не опоздал. Но двор оставался пустым, и это ощущение запоздания неприятно осело под рёбрами.

Наверное, ушла на работу, подумал он.

По дороге он купил одну розу. Не потому что хотел выглядеть романтично. Скорее потому что руки должны были быть чем-то заняты, иначе он снова передумал бы ехать. Роза была свежей, с острыми шипами, и он машинально сжал стебель сильнее, чем следовало.

Он не знал, как извиняться.
Не знал, какими словами сказать: не бойся меня.
Не знал, как объяснить, что его резкость никогда не была про злость, а только про страх сказать лишнее и потерять всё сразу.

В кафе ее не было.

Он сел за столик у окна. Заказал кофе, который так и не выпил. Смотрел на дверь каждый раз, когда она открывалась. Минуты тянулись вязко. В какой-то момент он понял, что просто ждёт, не надеясь.

Когда он всё же спросил у коллег, ответ прозвучал слишком легко:
— Она простудилась. Сегодня не придёт.

Сердце неприятно сжалось. Простудилась — значит, плохо. Значит, лежит одна. Значит, он зря настаивал, зря давил.

Он уже поднялся, чтобы уйти, когда увидел Адама.

Тот подошёл к стойке, услышал тот же ответ и заметно напрягся. Почти сразу достал телефон, отвернулся, коротко кому-то позвонил и быстро вышел.

Джек понял всё без объяснений.

— Где она? — Джек настиг Адама в два прыжка, почти перекрывая ему путь к машине.
— С матерью в центре, — нехотя бросил тот, даже не удостоив его взглядом, и ушёл, растворяясь в вечерних сумерках.
Джек замер. Внутри всё клокотало. Ему хотелось вцепиться в плечо Адама, вытрясти из него каждое слово, узнать, что именно произошло вчера в той проклятой машине. Что он сделал? Что сказал? Почему она покраснела так, будто он коснулся самого сокровенного? Но Джек сдержал себя. Зверь внутри него скалился, но оставался на цепи.

Её номер был у него давно. Он знал эти цифры наизусть, хранил их в памяти телефона как заряженный пистолет, из которого никогда не стрелял. Иногда он просто открывал контакт, смотрел на её имя и закрывал снова. Но сегодня предохранитель сорвало.
Гудок. Второй. На третьем сердце Джека ударило в ребра так, что стало больно.
— Алло? Кто это? — раздался её голос.
Живой. Звонкий. Слишком чистый для человека, который якобы борется с простудой.
— Значит, мы теперь болеем для удобства? — тихо спросил он, и его голос в пустой кабине машины прозвучал как угроза.
В трубке повисло молчание. Предательское, густое. Она узнала его сразу.
— Где ты? — добавил он, чувствуя, как ревность и нежность переплетаются в тугой жгут. — Маленькая врунишка.
Она фыркнула — этот звук был похож на попытку выставить колючки.
— Дома я.
— Дома, значит, — он усмехнулся, но в этой усмешке была горечь. — Интересно, кому именно ты сейчас врёшь. Потому что я только что слышал версию, что ты с матерью в центре.
Пауза стала почти осязаемой. Джек чувствовал её неровное дыхание через километры проводов.
— Куда мне ехать? — спросил он уже прямо, не желая больше играть в прятки.
— Слушай, — её голос внезапно стал колючим, как лед. — Я дома. Веришь ты мне или нет — это твои проблемы. И хватит вести себя так, будто у тебя есть на это право! Хватит меня преследовать!
Он замер.
— Ты права, — сказал он неожиданно спокойно, и эта внезапная покорность в его голосе была страшнее любого крика. — У меня нет права.
Он тяжело выдохнул, глядя на алую розу, брошенную на соседнее сиденье.
— Но я не прошу отчёта. Я просто не хочу, чтобы ты врала. Мне.
Она замолчала. И это молчание уже не было ледяным щитом. Оно было изнурённым, почти человеческим.
— Я правда дома, Джек, — наконец тихо произнесла она. — Просто... дай мне этот вечер. Без твоих разговоров. Без твоих взглядов. Просто... один вечер тишины.
Он закрыл глаза, чувствуя, как гнев медленно вытекает из него, оставляя лишь пустую, звонкую усталость.
— Хорошо, — ответил он после долгой паузы. — Один вечер. Твой.
Он нажал кнопку отбоя первым.

Она устало опустилась на кровать и уставилась в потолок, будто там мог быть ответ. В голове стоял шум — слишком много лжи, слишком много взглядов, слишком много чувств, которым она не давала имени. Адаму она солгала легко. Почти автоматически. Сказала, что с матерью, потому что просто не хотела его видеть.
Но Джек... Джек рушил все её схемы. Он не спрашивал разрешения войти в её мысли — он просто выламывал дверь. Ему она не смогла солгать. На его вопрос «где ты?» она ответила правду, и эта честность пугала её больше, чем его преследование. Он видел её насквозь, вытаскивая на свет то, что она годами прятала за отличными оценками и вежливым молчанием. С этой тяжелой мыслью она и провалилась в сон — глубокий и тревожный, как затяжной прыжок в пустоту,как падение в воду без дна.

Утро встретило их густым, наэлектризованным воздухом. Джейн заметила его сразу — Джек стоял у ворот с той самой небрежной уверенностью хозяина положения, который заранее просчитал каждую секунду её появления. Казалось, само пространство вокруг него меняло плотность, становясь тяжёлым и вязким. — Ну здравствуй, маленькая лгунья, — произнёс он спокойно, почти лениво. Но в этом низком голосе провибрировало нечто такое, от чего у неё внутри всё предательски дрогнуло.

Она не замедлила шаг. Напротив, Джейн упрямо смотрела вперёд, пытаясь превратиться в стрелу, летящую мимо цели. Она кожей чувствовала, как его взгляд цепляет её, словно невидимый магнит, лишая воли к сопротивлению.
— Я уже привык к твоим побегам от меня, — он пошёл рядом, легко подстраиваясь под её рваный ритм. — Но не понимаю, почему ты бежишь от Адама? Неужели в тот день он допустил себе лишнего, моя нежная?

Он знал. Он чувствовал её вчерашнюю панику, её смятение от неловкого поцелуя Адама, и теперь вскрывал её защиту, как консервную банку. — Ты ведь не умеешь врать, — он наклоняется к её уху, обдавая жаром. — Твои щеки горят каждый раз, когда я произношу его имя.
Он перехватил её подбородок пальцами — на этот раз осторожно, почти невесомо.
— Что это было, Джейн? Он взял тебя за руку? Поцеловал? — Джек сделал паузу, и в глубине его глаз вспыхнул тот самый первобытный, неконтролируемый огонь. — Расскажи мне. Я хочу знать, насколько сильно мне нужно его уничтожить.

Джейн попыталась отстраниться, но пальцы Джека, несмотря на внешнюю мягкость, держали крепко, не давая разорвать зрительный контакт.
— Решила снова поиграть в молчанку? — в его голосе прорезалась усмешка, в которой сквозило опасное раздражение. — Ты же знаешь, Джейн, в этой игре я всегда выхожу победителем.

Собравшись с духом, Джейн накрыла его ладонь своими руками и решительно убрала его пальцы от своего лица. Однако Джек тут же перехватил её за запястье, не давая уйти.
— Мне нужно на урок, — она дернула рукой, пытаясь высвободиться из его хватки.
— Я провожу, — отрезал он, и это не было предложением.
— Не надо, я сама— Джейн резким движением наконец вырвала руку и, не оглядываясь, почти бегом бросилась в сторону класса, лишь бы поскорее скрыться от его обжигающего взгляда.
Его близость пугала своей неизбежностью. Давление его внимания было почти физическим — пространство между ними сжималось, вытесняя кислород.

Но по-настоящему пугало другое. Не его напор. Не его проницательность. А то, как быстро она начала к этому привыкать.
Его голос уже не отталкивал, как раньше, — он впивался в мысли, оставляя глубокие следы. Мысль о нём перестала быть случайной и как будто прочно отпечаталась внутри неё. И именно это было самым опасным. Джейн понимала: если она не остережётся, то скоро не сможет отличить привычку от желания.