48 глава

«В больничном отделе регистрации я столкнулся с сотрудницей, с которой у нас была взаимная антипатия. То была пухлая темнокожая женщина с препротивным характером.

Началось наше противостояние в тот день, когда я не успел прийти до окончания запуска посетителей и пытался всунуть этой славной женщине пакет с продуктами — пусть хотя бы передаст его Лив. Но славная эта женщина лишь смотрела на меня, словно на какую-то диковинную зверушку. Глазные яблоки ее, похожие на два яйца, выкатывались из глазниц.

— Да в чем гребаная проблема? — вспылил я в итоге. — Просто берешь пакет и передаешь его Оливии Снейк. Все!

Медсестра закатила глаза — таким картинным способом — и вздернула пухлые ладошки в воздух.

— Ох уж эти белые мужики! — протянула она. — Думают, что весь мир должен вертеться вокруг их белого хрена! Ладно, давай сюда свой пакет. Эта твоя Оливия не виновата, что ты такой придурок.

С тех пор я так и остался «этим белым мужиком».

Поэтому я немного и приуныл, когда понял, что сегодня вновь ее смена. Но делать было нечего — подошел к стойке и спросил:

— Могу я узнать, в какой палате лежит одна девочка? Ее зовут Лиза, и…

— Думаешь, мы каждого проходимца к детям пускаем? — губы медсестры сложились, а брови выгнулись уголком. — Почем мне знать, что ты не извращенец.

— Да черт тебя дери… — устало вздохнул я, возводя глаза к потолку. — Можно тогда послать за ней или что-то вроде? Чтобы она спустилась. Я просто книгу ей принес. Просто книгу, — я продемонстрировал медсестре принесенную книжку.

Та покачала головой с видом «боже мой, какой же ты тупой…»

— Ладно. Как ее фамилия?

— Я не знаю. Знаю только имя. Посмотрите по имени. Лиза.

Медсестра, метнув в мою сторону еще один полный презрения взгляд, принялась выискивать требуемую информацию в толстенной тетрадке. Казалось, целую вечность она водила по корявым строчкам своим плоским ногтем.

Наконец, она остановилась. Лицо ее резко сменило выражение. Застыло, ожесточилось.

— Опоздал ты, голубчик, — сказала она, не поднимая на меня взгляда — так и продолжала смотреть в тетрадку. Будто бы раз за разом перечитывала одну строку — убедиться, что поняла ее правильно.

— В смысле «опоздал»? — тупо переспросил я. — Ее выписали?

Медсестра подняла на меня твердый, терпеливый взгляд.

— Лиза Андерсон — а это единственная Лиза, что лежала в детском отделении за последний год — скончалась восьмого августа. Соболезную, милый.

Все тело мое размякло.

Восьмое августа было два дня назад.

Следовательно, вполне может быть так, что похороны сегодня.

Сейчас.

— Спасибо, что посмотрели, — буркнул я, не вполне ощущая себя в пространстве. — Я… я пойду.

Вообще-то я планировал отдать книжку и навестить Лив, но… в тот момент про Лив я забыл. Совсем.

Сколько времени прошло с момента нашей с Лизой встречи? Месяц? Полтора?

Неужели столь малого времени болезни хватило, чтобы добить ее окончательно?

Доехал я до дома, словно находясь в тумане. Не помню, как поднялся в квартиру, открыл дверь. Помню лишь, как швырнул книжку с оригами обратно в шкаф и достал из холодильника бутылку водки.

Приземляясь на диван, я отметил, что Игоря, кажется, дома нет; лишь супруга его сидит за столиком в кухне и шьет что-то на допотопной швейной машинке. Волосы разметаны по нагим плечам, рот кривится в еле уловимой улыбке…

Звук работающей машинки, эти однообразные толчки иглы, меня успокаивал. Погружал в медитативное состояние. Собственные мысли уходили на второй план, тело размякало…

Я еще не был действительно пьян — лишь голова слегка плыла —, когда Мириам, закончив с шитьем, бессловесным призраком подплыла ко мне. Я бы, вероятно, и не заметил ее — если бы не внезапно наступившая тишина.

Бессловесный призрак, мягко опустившись рядом на диван, прильнул ко мне, коснулся носом моей шеи.

Несмотря на всю эту звенящую легкость Мириам, на мягкость ее прикосновений, меня вдруг охватило странное чувство: будто бы я в западне, будто бы Мириам много сильнее меня. Стало резко душно. Дыхание мое стало сбиваться.

— Нет, не надо, — я схватил Мириам за костлявое запястье и попытался оторваться от нее, выпутаться из плена ее рук, отделиться от облепивших меня волос. — У меня нет настроения.

Мириам, поджав под себя ноги, уселась на диване и сложила руки на бедрах. Вцепилась в меня взглядом.

— Я, пожалуй, пойду… — выдохнул я, смотря на нее словно впервые.

Она больше не казалась мне прелестной лесной нимфой — чистой и светлой. Она казалась мне опасной сиреной — и даже в лице ее, в заостренный чертах, виделось мне теперь что-то хищное.

Какая грязь, думал я, какая грязь… Трахаться с женой друга. Что же я делаю со своей жизнью?

Усаживаясь в свою тачку — и плевать, что я поддавший — я думал о том, как же это странно. То, что что-то поистине чистое и светлое — погибает. Словно бы не приживается в этом сплошь грязном мире.

Может, оно и к лучшему, думал я. Мир слишком плох, слишком испорчен — здесь не место детям».

***
И вновь у меня перехватывает дыхание от осознания того, насколько же сходно мы с Иствудом мыслим. Не эта же самая мысль — мир слишком плох для детей — вот уже который год служит мне прочным основанием для нежелания заводить потомство?

— И что же? — спросила я, смотря на уныло покусывающего внутреннюю сторону щеки Маркуса. — Куда вы поехали?