21 глава

Мои опасения касательно возможности моих обморожения, простуды и необходимости больничного подтвердились уже вечером. Чувствуя неприятное покалывание в горле, я влила в себя две чашки обжигающего чая и проглотила горсть разноцветных таблеток, должных спасти меня от превращения в недееспособный мешок вирусов. 

Но это не особо-то помогло. Уже лежа в кровати и вращаясь вокруг своей оси в тщетных попытках заснуть, я обливалась потом и тяжело глотала горячий воздух. Чтобы не беспокоить лежащего рядом Джеймса, я вслепую нашарила в прикроватной тумбочке баночку с тайленолом и проглотила сразу две таблетки. 

Аккуратно оставив баночку на тумбе, я вновь прильнула к подушке – наволочка была неприятно влажной – и постаралась настроиться на скорое улучшение самочувствия и здоровый сон. 

Как бы не так. 

Мне показалось, что мой внутренний термометр, напротив, вот-вот лопнет – горячая лихорадка проглотила меня, потоотделение усилилось, а в голове расползся мутный туман. Наша комната, казалось, начала сжиматься и зловеще пульсировать. Я перестала узнавать в темных силуэтах, наполняющих утопающую в темноте спальню, знакомые и привычные мне предметы. Некоторое время понадобилось мне, чтобы понять, что сжавшееся у края комнаты кресло – это кресло, а не сгорбленная горгулья, выжидающая, пока я окончательно засну. 

В принципе, долго ждать этой зловещей горгулье бы не пришлось: в один момент меня словно бы ударили тупой дубинкой по затылку, и я настолько резко отключилась, что могла бы сравнить это с неожиданным падением в черную яму. 

Но и в забытье мне не было покоя. Вспыхивающие в моей голове образы были настолько болезненно-выпуклыми, настолько яркими и правдоподобными, что, просыпаясь на краткий миг посреди ночи, я не могла отличить реальность от иллюзии. Напротив, настоящий мир казался мне каким-то картонным, словно неуклюжие декорации, ненастоящим – будто бы за пределами этой комнаты больше нет ничего, кроме зияющей дыры небытия. 

В течение ночи я несколько раз то улетала куда-то в запредельные дали, то вновь обнаруживала себя истекающей потом и тяжело дышащей на мятых, влажных простынях. 

«Под той наркотой, что тут предлагают, иногда пол от потолка отличить невозможно. В черепе словно бы гребаная карусель вращается. С лязгом, скрипом...» - вспыхнула непрошенная реплика в самой глубине моего сознания. 

Во время очередной отключки (или пробуждения? Возможно, иллюзией была моя спальня, а настоящим – все остальное…) я обнаружила себя в каком-то приятном месте: нежный воздух летней ночи мягко лизал мои голые ноги, а тонкий запах свежести и цветов окутывал рецепторы; но на душе у меня отчего-то было не очень хорошо. Благолепие прекрасного вечера было где-то вовне, было чуждым мне – потому что горькие мысли отравляющим ядом скользили по моим венам. 

«Я поступила правильно. Я не предала. Он ведь убивает себя…» 

Мгновение, и среди моих и без того не радостных чувств вспыхивает еще одно неприятное: страх. Я резко вспоминаю, что стою на балконе, что… 

Что сейчас, вероятнее всего, я полечу с него прямо вниз. За миг в моей голове проносится картина: я лежу на прохладной траве, мои руки и ноги вывернуты под неестественным углом, и я – словно сломанная марионеточная кукла. 

«Он ведь может. Клянусь богом, он может это сделать. Он был таким злым». 

Я вся сжимаюсь, когда к тонкому аромату садовых цветов и свежего бриза с пляжа примешивается горький запах сигаретного дыма. Я готовлюсь к тому, что холодные пальцы сожмутся на моей шее сзади и сломают позвонки еще прежде чем я окажусь в полете… 

Но нет. 

Происходит действительно что-то резкое и неожиданное; но неожиданное совсем другого рода. 

На фоне ночной синевы перед моим взором вспыхивает что-то нежно-розовое. 

Цветок. 

Пион. 

Совсем еще свежий, только что сорванный – капли вечерней росы сверкают на его лепестках, отражая мягкий свет луны. 

Что-то теплеет внутри моей груди, и я немного расслабляюсь. 

Расслабляюсь и закрываю глаза. 

Закрываю, чтобы открыть их уже в моей с Джеймсом спальне. 

Распахнувшиеся веки тут же вновь сощурились: мягкий и ненавязчивый обычно свет ночника сейчас жестоко резал глаза. 

- Выключи… - прохрипела я совсем невнятно, практически неслышно. 

- Леа, ты вся горишь… - донесся до меня обеспокоенный, но какой-то приглушенный, словно бы в ушах моих вата, голос жениха. – Ты принимала тайленол? Что еще можно взять?.. – его прохладная ладонь мягко коснулась моего покрытого испариной лба. 

Но я ничего не ответила, потому что единственное, чего мне сейчас хотелось – это спать. Гравитация кровати была явно больше земной; вероятно, такую гравитацию имеет Юпитер или какая там самая большая планета… Мне было невозможно лениво даже приподнимать голову, чтобы сделать глоток из поднесенного мне стакана с водой, и я, тяжело сопя, перевернула себя на бок, чтобы спрятаться от назойливого света ночника. 

И именно за этим переворотом собственного тела меня поджидало путешествие в страну туманных грез номер два. 

Я оказалась в какой-то залитой солнечным светом комнате. Вернее, в ее самой потаенной и затемненной части – что-то вроде дальнего от окна угла или… 

Мне горячо, адски горячо и тяжело. Трудно дышать. Кажется, я просто расплавлюсь в сплошную лужицу безразличия и отчужденности и стеку на пол, если он… если он, мать его, вдавит меня в стену хоть самую малость сильнее. 
- Как ты меня назвала? – горячее дыхание обжигает мое ухо, и я чувствую, как чуть прохладный палец выводит на моей ладони кружок – и этот жест вводит меня в замешательство. 

Многие ли больные маньяки так трепетно поглаживают руки своих беззащитных жертв? После того-то, как чуть не сорвали с их черепа скальп и раздробили о стену их лицо? 

Не думаю. 

- Повтори, - тяжело хрипит он тем временем в мое ухо, и горячая колючая щека прижимается к моему виску. 

Мое лицо кривится и наверняка уродливо краснеет: все происходящее какое-то… неправильное. Если бы он просто побил меня, то я хотя бы смогла однозначно определиться со своими чувствами. Но, черт возьми, когда он горячо хрипит в мое ухо этим своим глубоким голосом, до хруста сжимает мои ладони и, мать его, так вкусно пахнет… 

- Ублюдок, - выдохнула я тяжело, еле справившись со своими слипшимися легкими, что были серьезной преградой на пути к моему желанию говорить твердым и уверенным голосом. 

- У тебя какие-то проблемы с запоминанием моего имени? – спросил он спокойным тоном, что было даже страшнее, чем когда он кричит. – Мне напомнить тебе? Как меня зовут? – услышала я тихий, но требовательный вопрос – а на коже моей до сих пор продолжали цвести горячие узоры, что выводил его большой палец. 

Мне было ужасно лень отвечать. Я прижалась щекой к прохладной стене, медленно, тяжело моргая своими грузными веками. 

Очень зря я забыла, что мои волосы зажаты в твердом кулаке, который может устроить им много незабываемых моментов мучений. 

- Скажи, как меня зовут, - услышала я уже более требовательный и твердый голос и почувствовала обжигающую боль, вспыхнувшую на коже головы. – Не заставляй меня самому выдавливать из тебя слова. 

Неконтролируемые волны жара вновь накрыли меня с головой. То ли огромное тело, вдавливающее меня собой в стену, было слишком теплым, то ли мне было просто очень жарко и душно… Но в голове моей словно бы произошло какое-то замыкание: не хотелось говорить, не хотелось делать ничего. Просто хотелось застыть в этом горячем и тесном положении и заснуть. 

Заснуть мне не дала каменная ладонь, что сжала мою помятую и посиневшую руку сильнее – раздался хруст. 

- Марк, - выдавила я из себя, сморщившись от боли и еще какого-то странного горячего и щекочущего чувства, нарастающего из глубины моего живота. 

Он легонько толкает мою тушку тазом, но толчок почему-то чувствуется очень сильным – настолько сильным, что меня выталкивает из той солнечной комнаты, где происходило все это… действие, и я выныриваю в знакомой мне спальне. 

Судя по дрожащему у оконных стекол серому свету, наступило что-то вроде дня. «Что-то вроде», потому что, по сравнению с той солнечной комнатой, осенний день в Нью-Йорке – это лишь какое-то жалкое подобие настоящего светлого времени суток… 

Однако контуры настоящей реальности до сих пор смазаны, словно бы кто-то хорошо прошелся по ним влажным пальцем с целью размыть границы и сделать картинку перед моими глазами максимально расфокусированной. В моих висках до сих пор стучал жар, кости словно бы грызли мыши, а дыхание обжигало собственную глотку. Адски хотелось пить. 

Я услышала какой-то грохот совсем рядом со мной – словно бы кто-то активно игрался с содержимым моей прикроватной тумбы. 

- Что такое амитриптилин, Леа? – послышался женский голос откуда-то издалека. - Зачем ты это принимала? 

Я лишь помотала головой и просипела что-то о воде. Через несколько секунд чья-та мягкая ладонь помогла моему затылку приподняться, и моих губ коснулось холодное, влажное стекло стакана. 

Смочив горло, я отрубилась вновь. 

Небольшая комнатка, в которой оказалась секундой позже, тонула в густом, вязком мраке. Здесь пахло чем-то еле уловимо сладким: так пахнут чуть подгнивающие фрукты, так пахнет еще теплое топленое молоко… Воздух был несколько спертым, разряженным – таким, каков воздух в плохо проветренной комнате. 

Но мне вовсе это не мешало. 

Я скользнула взглядом по стенам: благодаря нехватке света обои на них казались грязно-синими, но я понимала, что при солнечном свете они должны быть красочными и яркими. Ведь на них изображены веселые сказочные паровозики, неспешно скользящие по проложенным вдоль живописной полянки рельсам…

Секундой позже я поняла, что сижу. Сижу на жестком кресле-качалке и слегка покачиваюсь вперед-назад, чтобы… 

Я почувствовала слабое движение в своих руках. 

И опустила глаза, чтобы встретиться ими с другими – с большими голубыми глазами, отражающими белый блик от оконного света. С глазами, обрамленными целыми опахалами густых черных ресниц. Глазами на маленьком младенческом лице.