37 глава. 5 часть

— Знаешь, — бросил я в тишину, и Мередит мгновенно обратила на меня все свое внимание. — Дин как-то оставил на столе, на кухне, браунинг. Случайно, наверное. Ночь была. Черт знает, зачем он ему. 

Не знаю, почему из меня полезло именно это. Наверное, потому что мысль о жизни, смерти и бессмысленности всего этого бродила где-то на задворках моего сознания. 

— Так вот я — лет пятнадцать тогда было — держал его тогда и думал. Если я вышибу себе мозги. Прямо там. То какое кому будет дело? Я думал, мать еще и пнет мой холодный труп этой своей маленькой туфлей и скажет что-нибудь вроде «скотина, ковер испачкал!» А отец… будет заботиться лишь о том, что напишут в газетах. Что сын мэра погиб, ослепленный божественным сиянием нимба его отца, например. Но самоубийство… 

Говоря все это, я не то чтобы планировал свою речь. Слова просто выскакивали из моего рта. Весь тот мусор, что долго копился в моем черепе, полез наружу. 

Мередит, конечно, удивилась. Еще бы. 

— Ты… ты говоришь страшные вещи, Марк. Твои родители… Они никогда не хотели бы этого. 

Из меня выпало несколько истеричных смешков. 

— Я знаю, чего они не хотели! Меня. 

И понеслось… Я окатил Мередит всей той информацией, которую уже изложил вам ранее. О том, что я хотел все исправить, доказать родителям, что со мной можно иметь дело… И так далее, и тому подобное. 

Мередит, в свою очередь, выдала гениальнейшую фразу. О, как я люблю эти утешения в стиле «все мы, добропорядочные христиане, в Эдемском садике встретимся» … 

— Ты не прав, — прошелестела она еле слышно. Ладонь ее потянулась к моему плечу. — Они любили тебя. Ты же их единственный, любимый сын… И сейчас любят. Знаешь… Там. 

— Я не верю в «там». Важно то, что здесь, — выплюнул я, и Мередит мигом одернула свои пальцы — словно боясь, что я могу их откусить. 

— Здесь у тебя есть семья. Которая тебя любит. У тебя есть я. И я тебя тоже… Я… — она начала заикаться — настолько тяжело давалось ей окончание фразы. — Я тебя всегда поддержу, Марк, — выдохнула она, наконец, и лицо ее странно скривилось. 

Но что действительно скривилось — так это все мои внутренности от негодования. 

Поддержит. Она меня поддержит! 

Еще два часа назад, когда мне действительно могла бы пригодиться «поддержка», она вырядилась в рабочую униформу шлюхи и побежала за Стоуном. 

— Ты? — переспросил я, и голос мой звякнул высокой истеричной ноткой. — Ты? Поддержишь? Это та ты, которая запрыгнула на тачку этого… Когда мне… Это та ты? — я в упор смотрел в ее наливающееся кровью лицо — она же избегала моего взгляда. — На что еще… успела запрыгнуть?

Мередит не отвечала. Только смотрела куда-то в область моих коленей и кусала свои алые губы. Молчание затягивалось. Я чувствовал себя назойливым идиотом, от которого мечтают поскорее отделаться. В который раз. 

— Подними свои гребаные глаза! — рявкнул я, наконец. 

Хватит. На этот раз она не посмеет меня игнорировать, подумал я. Если понадобится выжать из нее участие — я выжму.

Я схватил ее за челюсть и заставил на себя посмотреть. 

— Н-ничего не было! — тут же завопила она; и мне стало настолько мерзко, настолько противно от осознания того, что чтобы что-то добиться — нужно выдавить это силой. Даже с Мередит. И прежде всего с ней. 

Она была мне отвратительна в тот момент. Я хотел убить ее. 

И поэтому уже через секунду я вскочил на свои две — и она вслед за мной; потому что горло ее было сдавлено моими пальцами. Гребаная ярость стучала в моих висках, когда я впечатывал хлипкое, почти невесомое тело в ближайшую стену. 

Глаза Мередит округлились в ужасе; щеки вмиг загорелись пунцовым румянцем. Пальцы обеих ее ладоней вцепились в мои руки, пытаясь отодрать их от тонкого горла; ноги же начали бесполезно лягать воздух. 

Я чувствовал, как неистово бьется ее пульс под моим большим пальцем. Чувствовал, как слабый организм цепляется за жизнь. Но я собирался забрать эту жизнь; выдавить ее из маленького, но такого ненавистного мне тела. 

— Я в-ведь не знала о том… ч-что случилось! — Мередит задыхалась; хрипло всасывала крупицы доступного ей воздуха — но при этом все же находила возможность оправдываться. — Если бы я знала, т-то… 

— То есть, моим родителям потребовалось всего-навсего слететь с гребаного моста?! Чтобы ты что-то там узнала?! — орал я, все плотнее смыкая пальцы вокруг ее горла. — Только такого пинка достаточно твоей рыжей заднице, чтобы она оказалась около меня?! Какого черта ты ведешь себя так, словно… я — чертов кошмар всей твоей жизни? Что не так со мной? Что я делаю не так?! — какие-то глубинные вопросы ко всей этой чертовой вселенной, даже не конкретно к Мередит, рвались из моей глотки. 

— П-помимо тог-го, что душишь меня… — прохрипела она совсем слабо — и, черт возьми, клянусь, что видел тень усмешки на ее лице. У нее, уже даже переставшей отдирать мои пальцы от своего горла, переставшей сопротивляться в целом, еще находилось желание бросаться сарказмом. 

Мне не понравилась эта реакция. Я понял, что такуюМередит я не могу придушить. Такую, которая не умоляет меня остановиться. Которая показывает больше самообладания в данной ситуации, чем я. Которая сильнее меня. Дать ей погибнуть с усмешкой на лице — значит, дать выиграть. 

Строго говоря, я вряд ли бы придушил любую Мередит. Интересно мне было это делать только до тех пор, пока она вопит, кряхтит и сопротивляется. Стоило бы ей начать терять признаки сознания — я бы остановился. 

Словом, я разжал пальцы, и Мередит рухнула вниз безвольным мешком. Она с хрипом и свистом глотала кислород; маленькая и ослепительно белая на фоне черного рубероида ладонь ее всюду искала опоры. Нашла она опору эту в виде моей штанины: цепкие пальцы ухватились за мои джинсы так крепко, словно отпускать не собираются. 

Она не пыталась подняться с колен, не поднимала даже головы. Только держалась за мои ноги неожиданно упрямо — будто бы не давая мне никуда идти. 

Плечи ее мелко дрожали. 

Я всегда думал, что если уж и наступит такой момент — когда Мередит сломается, прогнется подо мной —, то я почувствую лишь удовлетворение. Но когда момент этот наступил, так внезапно, никакого чувства удовлетворения со мной не случилось. Мне просто стало жалко Мередит — сокрушенную и подавленную, стоящую передо мной на коленях. Она, по сути, ничем мне не обязана, подумал я. С чего вдруг ей относиться ко мне лучше, чем она относится? Я не могу заставить ее воспылать ко мне симпатией, если ее от меня тошнит. 

Но с другой стороны — почему ее от меня тошнит? Что во мне такого… не такого, как у других людей? Почему я, не прилагая особых усилий, вызываю в родных мне людях одну только ненависть? 

— Я настолько… тебя действительно настолько воротит от меня? — я еле заставил свой язык ворочаться: настолько унизительным мне казалось такое спрашивать. Но я понимал, что другого случая выяснить интересующее меня может и не представиться. — Знаешь, ты должна хотя бы объяснить, почему… Что во мне так… Черт, Мередит, ты обязана мне сказать, — мне стоило больших усилий перестать давиться собственными словами. — Я имею право знать. Чем я заслуживаю все это дерьмо. 

Я опустился рядом с Мередит и взглянул ей в лицо. Глаза ее, блестящие и широко раскрытые, смотрели испуганно. Но вместе с тем какое-то теплое выражение было в них: будто бы боится-то она вовсе и не за себя. А за меня. 

— С чего… с чего ты взял? Я имею в виду, меня не воротит от тебя или… Почему ты… — очевидно было, что она действительно хочет со мной нормального разговора; но слишком волнуется, чтобы говорить внятно. 

— Черт, Мередит, ты… — я зажмурился и потер лицо, чтобы немного взбодрить свой мозг и выжать из себя что-нибудь членораздельное. — Ты избавилась от моего ребенка, как от какого-то… Выбросила. Как ненужный хлам. Мусор. Словно сорняк вырвала. Черт… 

Я сжал челюсть, вгрызаясь в губы: слова жгли мне рот. Гадливое послевкусие оставляли на языке. Казалось, вместе со словами я вытаскиваю из себя внутренности. 

Мередит же словно молнией в макушку стукнуло. Глаза раскрылись еще шире, а нижняя губа задрожала. 

Ее постыдную тайну раскрыли. И она, естественно, не могла свыкнуться с этим сразу же. 

— Как ты узнал?.. 

— Почему ты мне не сказала? — бросил я вопрос в ответ на вопрос. — Он был нашим общим. А ты все решила сама. Без меня. Он был мой в том числе. 

Глаза Мер, большие и влажно-блестящие, помутнели. Она зажала в зубах костяшку указательного пальца, начала нервно грызть ее. 

— Я думала… я ведь думала… 

— Думала она… — буркнул я себе под нос. — Мередит, ты совсем дура? С каких пор ты взяла на себя те функции, которые находятся в компетенции… Черт, не в твоей точно. «Думать», кому жить, а кому умирать. 

И на этом моменте стоит признаться: я долго думал о том, как я могу задеть Мередит. И придумал. Она ведь верит в Бога, в то, что аборт — это грех. Словом, этот аргумент я давно держал в своем кармане — чтобы воспользоваться при удобном случае. 

И, как я и ожидал, мои слова возымели нужный эффект. Мередит, получившая от меня обвинение в «преступлении перед волей Господа нашего», тут же поспешила переложить вину на меня: 

— Я думала, тебе плевать! Ты бы послал меня разбираться со своими проблемами самостоятельно! 

— Бред! — поспешил я опровергнуть ее громкое заявление. — Что за бред ты несешь? Мне не плевать на тебя! Нельзя просто так взять и выкинуть кусок своей жизни. Который всегда значил для тебя очень много, — я взял худой локоть Мередит в свою ладонь — мне необходимо было ощущать ее всеми органами чувств. Осязанием в том числе. — И почему ты называешь это проблемой? Дети — это не проблема. Это нормально. 

— Марк, я не знаю, — она скрыла лицо за ладонью, будто желая спрятаться от меня. — Я не была готова к такой ответственности. Это — не то же самое, что завести собачку или еще какую зверюшку! Это ответственность! 

— Но мы… Нас двое. Мы бы обсудили все, — я стал еще ближе к лицу Мередит, коснулся ее холодной щеки — не позволяя прятаться от меня. — И я… Я бы сделал все правильно. Мы могли бы… 

Не преувеличу, если скажу, что на этих словах я представлял, как покупаю Мередит кольцо, встаю на одно колено и клянусь ей в вечной любви. Так — было бы «правильно», по моему мнению. 

Но Мередит таких картин явно не виделось: 

— Я не хотела быть, как моя мать. Или, Господь помилуй, твоя, — залепетала она что-то, не вполне владея собой — будто бы в бреду. — Мы ведь с тобой выросли вместе, вдвоем, предоставленные только самим себе. И посмотри, что из нас вышло, — она, наконец, отняла ладонь от лица и посмотрела на меня открыто. В глазах ее стояли слезы, готовые вот-вот пролиться; губы ее тряслись, голос срывался. — Чему кто-то, вроде нас, может научить ребенка? Никто не показал нам, как нужно… Образец того, как… Любить, что ли. «Любить» — это не какое-то там чувство. Это глагол. Действие. Нужно что-то делать: жертвовать, сопереживать, доверять, проявлять заботу… Никто не научил нас, как это делать. 

Я не знал, что на это отвечать. Только пялился в глаза Мередит, словно бы пытаясь понять, не шутит ли она, не произносит ли намеренно именно то, что я хочу услышать. Не манипулирует ли она мной. Искренне ли она говорит? Верит ли в то, что говорит? 

— Черт, Марк, я… Я ведь думала, что ты решил сброситься с этой гребаной крыши, и… Я т-так испугалась, — не дожидаясь моей ответной реплики, залепетала она вдруг с горячностью. — У меня же нет… нет никого ближе тебя, и… Черт, я не думала, что тебе… Нужно это знать? Я думала, что… Ты ведь… Ты не производил впечатление того, кому важно… Кто… Ну, ты понимаешь? 
Слова лились из ее рта, слезы лились из ее глаз. И в итоге, захлебнувшись и тем, и другим, Мередит спрятала влажное лицо за ладонями. Плечи ее тряслись. Всхлипывала она, совершенно меня не смущаясь, вслух. 

И я поверил ей. Потому что верил всегда. Потому что знал — где-то на подсознательном уровне —, что в любую секунду готов мчаться ей на встречу, забывая все свои обидки и всю свою гордость. И только ждал того момента, когда она меня позовет. Звонко щелкнет пальцами в воздухе. 

«К ноге!». 

Собачья, унизительная преданность. 

И я сгреб маленькое, содрогающееся и очень несчастное тело и прижал к себе. Мередит была ужасно холодная; крупные мурашки покрывали ее обнаженные руки. 

— Черт, ты… — «замерзла», хотел сказать я, но Мер громко всхлипнула и сбила меня с мысли. — Ты… Тише. Мередит, все нормально, — я гладил ее по волосам; она все крепче и крепче жалась ко мне. 

…К итогам дня можно отнести: на двоих родителей меньше; на одну постоянную девушку больше». 

Марк прервал свой рассказ и замер, смотря пустым взглядом в неопределенность — лишь пальцы его отбивали неспешный ритм на гладкой поверхности столешницы. Я же не сразу нашлась со словами: непонятные мне самой эмоции собрались где-то у горла, скрутились в тяжелый, неповоротливый ком — и не так-то просто было проглотить его. 

Но я попыталась: 

— Вы не в особом восторге от того, что, наконец, заполучили эту вашу… Мередит, — что-то дрожало меж моих ребер, а грудь часто вздымалась — будто бы волнение поднималось откуда-то из глубин живота; но то было не совсем оно. 

— Это я сейчас не в восторге, — Марк совершенно не переменился в лице, а пальцы его по-прежнему прыгали по столешнице. — Тогда все было иначе. У меня появился санкционированный доступ к телу, которое я всегда хотел. Не так много нужно двадцатилетнему парню, чтобы быть в восторге, знаете. 

— И что же помешало вашему восторгу перерасти в перманентное состояние? — колючая ирония звучала в моих интонациях — возникая совершенно против моей воли. И я сама поразилась тому, как плохо мне удается держать маску беспристрастного слушателя. 

— Много чего, — уклончиво ответил Иствуд. — Это, знаете ли, будет большим спойлером, если я сейчас так возьму и отвечу на ваш вопрос. Думаю, имеет смысл продолжить наш разговор в следующий раз.