40 глава. часть 3

— Эм… что? — только и смогла я выдавить из себя — очень уж внезапен был этот переход к больницам и катетерам.

— Как выяснилось позже, меня вырубили ударом тупым предметом (предположительно — бейсбольной битой) и этим же предметом прицельно врезали по пояснице. Вот прямо сюда, — Иствуд похлопал себя по нижней части спины. — В итоге: повреждение первого поясничного позвонка, частичное повреждение спинного мозга и две бесполезные сосиски вместо ног. Хотя, учитывая, что… Три сосиски. Три бесполезные сосиски.

— О… ого, — мое лицо самопроизвольно сложилось в наигрустнейшую мину. — Знаете, я рада, что это все… Что всего этого не было на самом деле.

— Да… только от этого мои воспоминания об этом паралитическом дерьме не становятся менее отвратительными, — Марк, вздернув одну бровь в выражении то ли неприязни, то ли иронии, ощупывал взглядом художественную кисточку в своих пальцах. — Не буду баловать вас подробностями о том, как при параличе нижней части тела происходит опорожнение кишечника, но… Вы понимаете. Бесценный опыт.

Я поморщилась.

— И что было дальше?

Unknown audio

«А дальше Мередит еще долго поливала мое бесполезное тело слезами, но, спасибо уж ей, до омерзительного «я же говорила!» не опустилась.

— Я разговаривала с врачом, — тормоша пальцы моей свесившейся с больничной койки ладони, она шмыгала носом и пыталась сдерживать всхлипывания. — И он сказал, что шансы на полное выздоровление очень большие. Главное — верить. И пытаться. Пытаться шевелить пальцами и все такое… Может, и не будет получаться сначала, но… нужно посылать сигналы в мозг, нельзя позволять ему лениться и отлынивать от своей работы.

Она говорила лишь для того, чтобы исключить возможность реветь в то же время. И я слышал ее, но не слушал. Всасывающая, выпивающая все мои мысли и эмоции, безграничная дыра отчаяния разверзалась передо мной. Такова уж теория вероятностей, эта безжалостная сука, что даже при больших шансах на что-либо остаются шансы, что этого «чего-либо» не произойдет. И я начал перебирать в голове варианты. А что если…

«Нет. Черт возьми, нет. Я лучше убью себя. Лучше убью себя, чем…»

Часа через полтора бесперебойного бдения у моей кровати — и черт знает, сколько часов это бдение длилось до моего пробуждения —, Мередит все же вышла в туалет и за кофе. И тут же, буквально через десять секунд, в палату залетел Эрик.

— Черт, я думал, она никогда не выйдет, — спешно приземлился он на еще теплый после Мередит стул и нервным жестом поскреб поросшую желтой щетиной щеку. Я никогда не видел его небритым до того. — А этот высокий бледный чувак и его дамочка — это…?

— Это родители Меган, — лаконично отозвался я, не в силах не удивиться метаморфозам Стоуна: прежде всегда выглаженный и открахмаленный, он не только позволил своим обычно зализанным волосам развалиться на сальные пряди, но и допустил, чтобы рубашка его помялась, а под мышками расцвели неприглядные серые пятна.

— Да? Я тут чуть не напоролся на него, когда у палаты торчал, — бросил он так, что очевидно стало, что на родителей Меган ему срать — просто мелет всякую чушь, потому что нервничает. — Прости, мужик, я слишком поздно спохватился, что тебя нет, — резко перескочил он на другую волну. — Минут двадцать прошло, прежде чем я пошел тебя искать. А ведь в таких делах промедление — это… Черт, все могло бы быть не так плохо, если бы… Прости. Серьезно. Я виноват.

Я лишь неохотно кивнул. Подразумевая нечто вроде «да ладно, проехали — подумаешь, ноги парализовало».

— Я выясню, кто это сделал, — Стоун шмыгнул носом и попытался закинуть свои волосы обратно на макушку — но они вновь рассыпались на грустные сосульки. — И, поверь мне, их позвоночники окажутся у них в жопах.

Осознав, что никто даже и не в курсе, кто и на хера меня помял, я подумал, что вся эта ситуация отчасти даже смешная.

Ну, лишь самую малость.

Что ж, перейду сразу к тому моменту, когда меня, закованного в гипсовый корсет, выписали из больницы и отправили отлеживаться дома. Мои ноги до сих пор не работали. И я даже не хочу вспоминать позорный процесс транспортировки моего тела из больницы в квартиру. Учитывая, что мне даже сидеть нельзя было.

Это было чертовски странно — осознавать, что даже при большом желании я не смогу и пошевелить ногами. Ведь, по сути, ничего не изменилось. Я — это до сих пор я, мой мозг остался прежним. Мое сознание на месте. Но тело, «сосуд», в котором болтается это сознание — этот кусок мяса предал меня.

Знаете, у Платона был такой момент… В «Федоне», кажется. Тело, мол, лишь только мешает душе познавать истину, видеть подлинное знание, лишь отвлекает с этими своими плотскими желаниями и чувственными переживаниями. Я не совсем с этим согласен. Я полагаю, что, увы, мы и есть наше тело. И, уж извините меня, брюзгу-материалиста, но дуализм души и тела — это бред. Нет этой возможности отбросить материальное и жить лишь идеальным. Нельзя просто так взять и абстрагироваться от своего тела. Особенно, когда оно объявляет тебе бойкот. Когда лишает тебя возможности совершать те мелкие действия, о которых ты раньше даже не задумывался, совершая их. Когда становится для тебя обузой. Обузой, что вдавливает тебя в матрас и запирает в душной комнате.

Я хотел умереть. Каждую гребаную секунду я думал о смерти.

— Ничего… Ничего! — приговаривала Мередит, взбивая подушку под моей головой или ставя на прикроватную тумбу емкость с водой — чтобы я, держа зеркало над собой, мог побрить свое лицо. — Некоторые вообще без рук и ног — и живут. Хокинг, например… Он даже говорить не может. Но какой вклад в науку, какой блестящий ум!

А я тем временем смотрел на бритву в своих руках и жалел — как же я жалел! —, что не могу с ее помощью перерезать себе горло.

Наша квартирка стала для меня тюрьмой. Вернее — небольшая ее комната, в окна которой редко заглядывало солнце: теневая сторона дома. Впрочем, солнца видеть я и не хотел и предпочитал держать шторы плотно сдвинутыми. При условии достаточного освещения в очертаниях одеяла слишком легко читались линии моих мертвых конечностей. Смотреть на них я не испытывал ни малейшего желания.

Темная, провонявшая медикаментами и прочими зловонными издержками моего положения; пропитанная мыслями о суициде и сдобренная ненавистью ко всему миру — такая стала моя жизнь.

О том, чтобы спать с женой в одной постели, речи и быть не могло. О возвращении в Бостон тоже. Мне оставалось лишь лежать и надеяться на гребаные чудеса регенерации нервных окончаний и прочих тканей моего организма.

Упустив возможность вернуться в Бостон, я потерял цель существования. И, как следствие — ход времени. Дни и ночи шли сплошной чередой, и, благодаря запахнутым занавескам, я и времена суток не различал. Все как-то смазалось.

И даже во сне я не мог сбежать из своего тела; покинуть этот мешок с костями. Довольно часто эта моя гребаная комната мне даже снилась — только на этот раз в ней происходило какое-то странное дерьмо. Стены вибрировали, надвигаясь на меня все ближе и ближе; по полу ползали какие-то склизкие гады… Шипя, брызгая слюной и ядом, они забирались ко мне на кровать…
И я просыпался. На том же месте.

Меня искренне восхищала Мередит во всей этой ситуации. Не прямо тогда, конечно — я просто не способен был осознавать что-то помимо того, в какой же я жопе, и испытывать хоть какие-то положительные эмоции, вроде восторга или банальной благодарности. Уже потом, оборачиваясь назад, я понял, что жена моя, маленькая и хрупкая, проявила гораздо больше мужества, терпения и силы духа, чем ее суицидально настроенный и замкнувшийся в самом себе и своей депрессии муж.

И я даже не говорю о ее появившейся откуда ни возьмись недюжинной силе, когда она, уже чуть позже, помогала моему телу держать вертикальное положение, чуть ли не весь мой вес принимая на свои скромные килограммы. Я говорю о ее поразительном самообладании. Я ведь вел себя очень эгоистично, искренне полагая, что страдаю тут в одиночку. И даже не думал о том, что все мое дерьмо — во всех, черт меня дери, смыслах — остается Мередит. Ни о какой благодарности с моей стороны тоже речи не шло. Я просто лежал, направив мрачную морду в потолок, и молчал. Днями мог ничего не говорить, не отвечал, когда Мередит спрашивала меня о чем-либо. И ей хватало духу улыбаться и делать вид, будто бы ее совсем не обременяет валяющееся в ее квартире тело, за которым нужно как-то ухаживать.

И ведь она вполне могла бы нанять сиделку и плюнуть на все свалившиеся на нее многотонным обломком скалы хлопоты. Но по каким-то причинам не делала этого. Порой какие-то престарелые леди приходили в наш дом — но лишь показать моей супруге, как ставить уколы с обезболивающим, как делать массажи и все такое прочее. И в дальнейшем супруга совершала все эти процедуры без посторонней помощи.

От уколов, кстати говоря, она приходила в полный ужас. Ей претила сама мысль, что ей необходимо взять иглу и воткнуть в живую плоть. Но после уколов двух она смирилась с их необходимостью и неизбежностью. А мне так и вовсе становилось очень хорошо — приход от выписываемых мне обезболивающих был ничуть не хуже, чем от тех таблеток, которыми я баловался в чуть более раннем возрасте.

Но стоило только моей системе очиститься от облегчающих мою участь препаратов, как боль, притаившаяся на время, вновь прыгала на меня из темных углов комнаты. А вместе с ней — эти мысли. Много мыслей. Чем еще может развлекать себя обездвиженный человек, если не мыслительным процессом?

И мысли атаковали меня, прыгали с потолка — цепляясь за волосы, влезали в мою голову, вгрызались в мозг. От этих маленьких ублюдков невозможно было отмахнуться. И под одеялом от них нельзя было скрыться.

Когда мои ноги работали, в такие моменты я обычно шел за водкой — только она помогала мне вымыть, вытравить из своего черепа этот ненавистный процесс мышления. Но, будучи прикованным к постели, я даже напиться не мог. Об этом я жалел чуть ли не больше, чем о своей утерянной потенции.

Словом, те моменты, когда я оставался наедине с самим собой, были по-настоящему жуткими. И если бы не родственники, друзья и прочий люд, что часто толклись в моей крошечной комнатке, я бы точно исхитрился вспороть себе вены собственными зубами.

О прочем люде, кстати.

Как-то раз Мередит возникла в дверном проеме, имея самый что ни на есть виноватый вид — будто натворила что-то либо же извинялась за что-то заранее. Обмолвившись туманным «к тебе пришли», она дала пройти в комнату двум незнакомым мне людям. Мужчине и женщине средних лет.

Мужик, любезно скалясь, тут же прижал свой тощий зад к единственному в комнате стулу. Женщина осталась стоять за его спиной. Мередит ойкнула и тут же скрылась где-то — вероятно, пошла за еще одним стулом.

— Ваш адрес нам дали в больнице, Маркус, — все еще держа рот в неестественно натянутом состоянии, оповестил меня мужик. — Мы пришли к вам поговорить. Нечто вроде психологической поддержки, — он хихикнул, находя высказанное им сравнение крайне забавным, и обратил взгляд на свою спутницу — понять, оценила ли та его остроту. На лице женщины тут же нарисовалось выражение небывалой радости.

Тут подоспела Мередит с еще одним сидением: косой табуреткой с кухни. Мы толком еще не успели обустроиться, а мой внезапный недуг так и вовсе отодвинул заботу о мебели на самый дальний план из всех возможных. Так что да — косая табуретка была лучшим, что мы могли предложить гостям.

Итак, села и женщина. А спутник ее продолжил:

— Верите ли в Бога, Маркус? Размышляли ли вы когда-нибудь о том, зачем Он послал вам столь трудное испытание?

Мое лицо, вероятно, взорвалось целым фейерверком отразившихся на нем эмоций. В чем, несомненно, была немалая заслуга визитеров: до них я мало говорил, мало жестикулировал и мало пользовался мимикой. Но этим двум удалось пробудить во мне желание задействовать все способы выражения эмоций сразу.

— И это типа считается нормальным со стороны больницы — давать каким-то фанатикам адреса своих пациентов?

Парочка явно оскорбилась данным мною определением — этим безобидным словом «фанатики». Их дружелюбные оскалы дрогнули на мгновение, но они тут же поспешили растянуть их пошире — будто бы ничего и не случилось.

Мередит же, жавшаяся у дверного проема, округлила глаза — явно понимая, что ничего хорошего дальше не произойдет.

И да, далее между мной и гостями случилась очень славная перепалка на извечную тему религии. Поначалу гости пытались быть дружелюбными и в ответ на все мои реплики отвечали вполне миролюбиво — хоть я и был довольно груб в выражениях. (Мне, как атеисту — как парализованному атеисту — было совсем не весело слушать про «посланное Богом испытание» и то, что я должен быть терпеливым и преисполненным смирения и благодарности.) Но уже под конец нашей дискуссии — когда я, разгоряченный, разразился целой тирадой и повесил на пришедших все грехи их религии, включая крестовые походы и сожжения людей — терпение гостей лопнуло; и улыбки с их лиц сдуло.

Словом, сошлись мы на том, что я чуть ли не антихрист и в аду мне гореть. Хотя благодушные протестанты заверили меня, что помолятся за мою грешную душу — и за мои атрофированные конечности заодно.

Плюнув в меня этим своим страшным «мы за вас помолимся», гости нас покинули. Закрыв за «солью мира сего» дверь, Мередит вновь вернулась ко мне.

Я заметил, что глаза ее полны слез. Не успел я поинтересоваться, что ее расстроило, как она уже оказалась на коленях у кровати — чтобы обвить руками мою шею, целовать мое лицо. Слезы ее увлажнили мои щеки, а прохладные ладони охладили разгоряченные произошедшим разговором плечи.

— Ты чего? — я провел рукой по волосам супруги, смахнул слезу с ее щеки. — Тоже думаешь, что я буду гореть в огненном озере?

Мередит улыбнулась через силу — но ничего мне не ответила и просто уткнулась носом в мою грудь. Я же, перебирая в пальцах ее волосы, впервые за долгое время вновь почувствовал себя живым — эта словесная битва меня немало взбодрила.

И кое-какая часть моего тела тоже, наконец, почувствовала себя живой вскоре после этого случая.