22 глава
Сегодняшним утром я почувствовала себя совсем хорошо: во всем моем самочувствии не осталось и следа недавних страданий. Тихонько напевая “No light, no light”* себе под нос, я энергично вертелась среди кухонных тумбочек, собирая из всяческого содержимого холодильника и полочек сэндвич себе на завтрак; и даже Джеймс отметил мое хорошее настроение.
- Не похоже это на чехол, - с кривой усмешкой кивнул Иствуд на мою юбку, когда я проплыла мимо него, уже сидящего в ожидании нашего очередного сеанса психотерапии, на свое место.
Мои губы лишь дрогнули в еле уловимой улыбке, и я беспечно опустилась на холодный стул.
- Как настроение сегодня? – растягивая свою неудержимую улыбку чуть шире, поинтересовалась я, раскрывая блокнот для заметок на новой чистой странице.
- Приподнятое, - сидящий через стол произнес это слово слишком низко, растягивая ударную гласную – спрятанному подтексту не удалось скрыться.
- Отлично, - опуская на стол ручку, я сделала вид, что никаких потаенных смыслов в его словах не заметила. – Готовы продолжить?
- Всегда готов, - на дне глаз молодого человека плескалась ирония, и тень умело сдерживаемой усмешки скользила по губам - хотя в остальном он выглядел крайне серьезным.
- Хорошо, - горячий язык пробежался по моей иссохшей губе, и я вытолкнула из глотки отчего-то застрявший в ней воздух. – В прошлый раз мы остановились на вас в пятилетнем возрасте, Мередит и… - я несколько замялась, опасаясь выплевывать в лоб Иствуду все те вопросы, что так неотвратимо возникли у меня касательно его прошлого рассказа. – Вы хотите что-то добавить ко всему сказанному?
- Думаю, будет удобнее, если вы сами будете задавать вопросы, - Маркус потер глаз, будто бы туда залетела соринка. – Иначе я могу долго нести бесполезный бред.
- Я так не думаю, - качнула я головой. – Помните, что я говорила вам на прошлой встрече? «Говорите все, что придет вам в голову». Любая информация, которую вы можете сказать, является для меня ценной. Однако… я действительно хотела бы попробовать поговорить в формате «вопрос-ответ», - я сложила ладони перед собой.
Марк дернул рукой в резком жесте «валяй».
- Прошлый наш с вами разговор вышел очень информативным для меня. Я, если признаться, не надеялась услышать от вас настолько… максимально объективный анализ субъективных детских переживаний, скажем так, - при своих высказываниях я активно жестикулировала кистями рук и зажатой в пальцах ручкой. – Да, я вижу в вас умение реалистично оценивать себя и собственное состояние; вы, как мне кажется, умеете смотреть на самого себя, отказываясь от приятных иллюзий. Однако настолько беспристрастный взгляд на раннее детство, понимание своих самых первых мотивов и эмоций… Как вам удалось сохранить все в памяти, чтобы позднее оценить с точки зрения взрослого человека?
- Вопрос принят, - бесцветным голосом оповестил Марк, выглядящий немного недовольным моей пламенной речью о его ценных умениях и качествах. – И у меня есть ответ. Но получите вы его позже – не будем нарушать хронологический порядок.
Мои брови удивленно выгнулись: кажется, вырисовывается увлекательный сюжетец, раз откуда-то всплыл «хронологический порядок».
- Хорошо… Тогда позвольте мне поинтересоваться вот каким аспектом. Мне интересно чуть подробнее увидеть вашими глазами вашу маму, - какое-то неприятное чувство дернуло напрягшуюся верхнюю губу Марка вверх, когда я озвучила последнее словосочетание. – Какая она была? Какой она вам казалась?
Ох, признаюсь в своей маленькой шалости: именно этот вопрос, отбрасывая более важные, я задала по причине своего личного любопытства.
Черт возьми, это же просто ужасно интересно – понять, что лежит в основе восприятия Марком женщин; какой была первая женщина в его жизни.
- Что-нибудь из Достоевского читали? – с каменным выражением лица поинтересовался Иствуд и после полученного от меня утвердительного кивка продолжил. – Вот ему бы она понравилась. На нее посмотришь – плакать хочется. Прямо квинтэссенция вселенского страдания и болезненной немощи, - выплюнул он с неприязнью – невеселая усмешка коснулась его лица.
- Такая она была на ваш нынешний взгляд, - позволила я себе замечание. – Не думаю, что именно таким образом, апеллируя к Достоевскому, вы охарактеризовали бы ее, когда вам было лет семь.
- Естественно, - нехотя согласился молодой человек, будто признаваясь в чем-то несколько постыдном. – Тогда я еще не понял, кого… что она собой представляет.
- Вот и давайте, - я совершила подбадривающий жест ладонью. – Какой она казалась вам именно тогда?
Маркус шумно втянул воздух через ноздри: так выглядит спортсмен, готовящийся к прыжку в воду с высокого трамплина.
- Красивой, - выдохнул он менее напряженно, чем я ожидала, увидев эту его широкую надувшуюся воздухом грудь секунду назад.
«Прежде всего она казалась мне очень красивой. Несмотря на всю ее болезненность и прозрачную бледность. У нее был маленький рост, тонкие запястья и пальцы. Она постоянно мерзла, куталась в вязаные кофты и красила щеки розовым. Если она не пользовалась косметикой, то была похожей на мел.
Белые волосы, белая кожа, белые губы.
В этой ее вялости и хрупкости было что-то… очень красивое и женственное. Что-то такое, что напоминало мне обо всех этих постулатах типа «девочки слабые, их нужно защищать, нужно им помогать». И первое время мне реально хотелось делать что-то хорошее для моей матери. Я рвал для нее цветы, прятал будильник, чтобы он не мешал ей спать…
Едва ли она ценила мою заботу.
За испорченную клумбу меня шлепали по заднице, а к часам запретили приближаться. «Это же Тиффани! Разобьешь!»
После того, как несколько моих благородных порывов обернулись для меня красным задом, в моей голове случилось замыкание. Я не понимал, как должен себя вести. Как мне заслужить одобрение моей матери и перестать ее расстраивать? Заслужить ее теплые руки и красивую улыбку?
Почему, в конце концов, мой отец заслуживает все это, а я нет?
Помнится, я уже говорил о том, что мать писала статейки для газет. Иногда – какие-то экспрессионистские рассказики, в которых все страдали и в конце бросались какими-то глубокомысленными фразами. В общем, в основном она торчала дома. Мы часто оставались с ней наедине.
Каждый такой день был похож на предыдущий. С утра пораньше она набирала бокал мартини и плюхалась за ноутбук. «Я не могу писать иначе, Эйдан!» - отвечала она отцу, когда он интересовался, обязательно ли нажираться в первую половину дня.
Такую я ее отчетливо помню. Сложившую бледные ноги на стол, лениво покачивающую бокал – я словно по башке треснутый следил за тем, как оливка вращается внутри мини-торнадо и блестит ножка бокала между ее пальцами. В такие моменты она как будто отрывалась от реальности: медитировала над очередной строчкой и что-то бубнила себе под нос.
А вообще она всегда была в гребаном трансе. Не в этой вселенной. Ее глаза часто были прикрыты, а движения заторможены.
Таблетки из оранжевых баночек, которые она горстями глотала, этой ее отрешенности от реальности только способствовали.
Когда отец уезжал на работу, и мы оставались с ней вдвоем, я превращался в призрак. Весь дом превращался в гребаный призрак. Тяжелая тишина висела под потолками. Из-за вечно запахнутых штор (мать жаловалась, что свет мешает ей концентрироваться) все комнаты были угнетающе мрачными. Малейший звук отскакивал от стен, словно мяч, расслаивался на упругое эхо. Я боялся пошевелиться лишний раз. Чтобы не создавать раздражающих звуков и неудобств.
Ведь у-мамы-болит-голова, у-мамы-плохое-настроение, у-мамы-вдохновение-заткнись-Марк.
Иногда, когда в стакане заканчивался спирт, она проплывала мимо меня. Чаще всего – не замечая. Но иногда она смотрела на меня взглядом разряда «Срань господня, ты еще здесь? Какая досада…» Ее рот как-то неловко открывался, но она ничего не говорила. Только вздыхала и как-то потеряно мотала головой.
Я не понимал, почему она так смотрит на меня. Что на этот раз я сделал не так?
Ведь я ничего не делал.
Одно я точно знал: что-то не так со мной. Поэтому мама смотрит на меня этим своим мутным взглядом
В моей тупой голове никак не укладывалось, что именно со мной не так. И что, черт возьми, так с моим гребаным отцом? Почему с ним она улыбается и выглядит счастливой?
Я завидовал ему. Завидовал, тихо ненавидел и, черт меня дери, боялся.
Я мечтал скорей вырасти, чтобы стать больше и сильнее, чем он. По моим подсчетам, пока я отрастил бы себе бицепс, он как раз стал бы старым и дряхлым. И тогда я бы отыгрался на нем. Забрал бы у него все, что он забирал у меня. Мою мать в том числе.
Странно это было. То, что будучи метр в длину, я уже строил планы кровавой расплаты над моим дражайшим родителем. Представлял, как заберу у него его крутую тачку и жену и выгоню его из дома на хрен…».
- Странно, что вы об этом помните. Ну а так… ничего странного, - вставила я свое замечание. – Вы слышали что-нибудь об Эдиповом комплексе?
- К сожалению, - отчего-то напряженно ответил молодой человек – будто бы предвещал, что за новым поворотом нашего разговора его ждет нечто неприятное. – Старик Фрейд был гребаным извращенцем, если хотите знать мое мнение.
- Отчасти я с вами согласна, - пожала я плечами. – Но что касается Эдипова комплекса, то это очень разумное объяснение детского мышления, на мой взгляд.
- Меня немного коробит, когда детям пытаются привязать сексуальные желания, - лицевые мускулы Иствуда чуть скривились – типичная реакция не-психолога на психоанализ Фрейда, что могу сказать. – Плюс ко всему, это гребаный инцест получается. Люди, конечно, животные, не поспоришь. Но желание отыметь собственную мать – это как-то совсем уж мерзко. Хотя… наши пещерные деды и бабки возразили бы, конечно, - он чуть повернул голову, чтобы размять шею – хруст верхних позвонков долетел до моих ушей.
- Вы немного поверхностно понимаете суть вопроса. Эдипов комплекс - более широкое понятие, не ограничивающееся одними только сексуальными инстинктами. От того, как успешно решится этот детский комплекс, зависят итоги первичной адаптации ребенка к социуму, его самоидентификация, - я задумчиво свела брови, утыкаясь туманным взглядом в девственно чистые странички своего блокнота. Почему-то забывала что-либо помечать во время разговора – хотя было, что помечать. – В идеале, чтобы комплекс этот решился без проблем, требуется большая чуткость со стороны родителей. В случае с мальчиком, отец должен быть открыт для контакта с ребенком, чтобы он смог преодолеть чувство враждебности и конкуренции. Ну, а мать, конечно же, не должна отдаляться от сына, чтобы не взращивать в нем лишние тревоги и страхи… В вашем же случае…
- В моем случае – гребаное комбо, знаю, - Иствуд, дернув бровями, прочистил горло. – Ладно, давайте… - спустя некоторую паузу, он чуть шевельнул кистью руки в резком, нервном движении. – Меня напрягает эта тема. Давайте перейдем к чему-нибудь, где не фигурируют мои предки.
- Хорошо, - я не видела причин не соглашаться – основная суть родителей Маркуса была ясна. – Раз уж мы затронули тему социума и все такое… Вам, насколько понимаю, на момент обозначенных событий было лет пять-шесть. Близость школы, общения со многими сверстниками… Как вы вообще относились к детям вашего возраста? Да и к окружающим людям вообще?
«Если вкратце, то незнакомцы казались мне опасными маньяками, с которыми лучше не контактировать лишний раз. Я думал, что все они только и мечтают откусить мне башку и продать мою селезенку на черном рынке. Мир четко делился на «своих» и «чужих». Первых было немного, но с большей долей вероятности я понимал, что они не причинят мне вреда. Чего ожидать от других, я не знал. Ожидал худшего – на всякий случай. Поэтому был каким-то нервным и дерганым, шарахался от резких движений и звуков.
Позже, когда я стал замечать, что крупнее многих детей моего возраста, то придумал гениальную тактику защиты. Не дожидаясь, пока кто-нибудь сделает мне больно, я нападал первым. Толкался, отбирал у других их вещи и все такое. Просто хотел, чтобы они держались от меня подальше. Чтобы они боялись меня, а не я их.
Когда я делал разные плохие штуки, мне становилось немного спокойнее. Я понимал, что могу хоть как-то защитить себя. Мне нравилось делать всякие жестокие вещи: бросаться камнями в белок, отрывать мухам крылья и тому подобное. Я практически не мог контролировать все эти порывы. Если мне хотелось кого-то ударить – я бил.
Естественно, что у меня возникали проблемы в школе. Учителя отчитывали меня, пока какой-нибудь обиженный размазывал сопли, и я понимал, что обвинения справедливы. Мне было стыдно, но я вытеснял эту вину.
Причинять кому-то боль было приятнее, чем чувствовать чистоту совести».
Мне стало немного не по себе. Еще со времен разговора с Блейк я стала предполагать подобный расклад, но слышать все эти подтверждения моим теориям в таких болезненных подробностях…
Черт возьми, просто плюс один к моим причинам нежелания заводить потомство. Слишком хрупка детская психика, слишком легко испортить жизнь человека еще на стадии ее зарождения.
- Вы вот говорите, у вас были «свои», - я наморщила лоб и, поерзавши на стуле, чуть подалась вперед. – Кто это был? Почему им вы могли доверять?
«Это, по-моему, очевидно.
На первых порах мне хотелось доверять матери. Мне в голову не приходила мысль, что папаша просто не смог вытащить вовремя и сделал никому не нужного ребенка. Мама не могла меня не любить, думал я. Просто во мне какая-то проблема.
Против бабушки и Меган я тоже ничего не имел. Муж Мег, Дин, поначалу меня напрягал (жуткий такой тип, на мафиози похож: шрам на лице, картинки на теле). Но потом я понял, что, несмотря на этот гангстерский антураж, он нормальный парень. И только благодаря Дину до меня дошло, что не все взрослые мужики хотят свернуть мне шею. Он часто садил меня на плечи, подбрасывал в воздух и делал всякие такие забавные вещи. И он казался мне действительно крутым. Был для меня эталоном.
И сейчас, в принципе, остается. Знаете, такой человек «сказал – сделал». Хотя чаще всего он ничего не говорит – просто делает.
Мередит тоже относилась к «своим». Я не был на сто процентов уверен, что там творится в ее рыжей голове, но мне хотелось ей верить. Просто по инерции. Просто потому что она всегда была где-то рядом, и я привык к ней. И даже если она делала что-то не очень приятное, я не мог ее винить.
Опять же: потому что мне казалось, что проблема во мне.
Я просто слишком многого хочу. И я этого просто не достоин.
Иначе родители бы дали мне это, верно?