45 глава

«Я прямо с чемоданом завалился в один из своих любимых баров — что-то а-ля «обратно в СССР»; с красными знаменами повсюду и портретами Сталина и Ленина. Там заказал водки и стал размышлять о том, что же делать дальше.

Ситуация осложнялась тем, что послезавтра я должен был быть на рабочем месте — свежий, отдохнувший и не знающий никаких проблем. Мне жизненно необходим был нормальный ночлег. Деньги на комнатку в недорогом мотеле у меня имелись. Но, помимо вопроса с временным жильем, меня волновало еще кое-что. Подумала ли Мередит о том, что я не могу явиться в офис в джинсах и кроссовках? Положила ли в мой багаж один из костюмов?

Опрокинув в себя очередную стопку водки, я полез в свой чемодан — посмотреть, чего женушка туда положила. И, вероятно, именно алкоголь в крови сделал меня столь сентиментальным, но, увидев, что все необходимые мне вещи и принадлежности любовно сложены и не забыты, я даже растрогался. Мол, знает моя Мередит, что мне нужно.

— Эй, друг, подвинь саквояж, — услышал я над собой реплику; и деревянный акцент тут же выдал в ней уроженца постсоветского пространства. Что, в общем-то, не было удивительным для данного места.

Я на миг оторвал плавающий взгляд от барной стойки и повернул голову к говорящему.

— Марк, ты, что ли? — не успел я рассмотреть стоящего рядом, как собственное имя зарычало в его устах; полоснуло меня по уху раскатистым «р».

Так меня называл только один мой знакомый.

— Игорь? — я не поверил своим глазам — но передо мной действительно стоял мой старинный приятель, которого я уже лет десять не видел.

И эти десять лет преобразили его значительнейшим образом. Тело его, и прежде сухое, истощало еще больше: поджарые руки-веточки торчали из просторных рукавов безмерной футболки, а жилистая шея походила на цыплячью. Лицо его ныне было обрамлено светлой растительностью, клинышком спускающейся с подбородка; отросшие волосы же — стянуты на затылке тонкой (вероятно, канцелярской) резинкой. Карие глазки смотрели с хитринкой, а острый, длинный нос, казалось, стал еще острее и длиннее.

— Vot eto vstrecha! — и вновь что-то непонятное мне прогромыхало в его глотке, а сам же он тяжело — неожиданно тяжело для такого заморыша — похлопал меня по плечу. — Ну ты и здоровый стал! Как конь! Все эти годы в качалке жил, что ли?

— Тебе бы точно не мешало там побывать, черт тебя дери… — тупая, широкая улыбка нарисовалась на моем лице. — Ты как тут оказался?..

Игорь с искусностью бывалого политикана обогнул вопрос о том, чем же он здесь занимается, и отделался от меня общими фразами. Я не посчитал нужным допытываться до истины — понял, что не моего ума это дело.

— У меня тоже есть жена, — бросил он в ответ на мое абстрактное «женился, да…». — Прелестнейшее создание. Родила мне дочь, готовит чудесно, — все больше заваливаясь на барную стойку, Игорь дымил помятой сигареткой и щурился от едкого дыма. — В Нашвилле сейчас мои девочки. Штат Теннеси.

— Вы развелись типа?

— Нет, что ты. Люблю ее больше жизни.

Я не стал пытаться уточнить подробности. Очевидно было, что у Игоря и его жены довольно специфичные понятия о том, как должен выстраиваться счастливый брак.

— А ты чего с чемоданом сидишь? — наконец, задал Игорь тот вопрос, что вернул меня обратно в момент «сейчас» — этот дерьмовый момент «сейчас», в котором Мередит выгнала меня из дома.
Я пояснил ситуацию, не особо вдаваясь в ее детали.

— Неприятно, конечно, неприятно… — впечатывая окурок в жестяную пепельницу, Игорь качнул головой. — Слушай, так давай у меня пока перекантуешься. У меня как раз соседа замели недавно. Вернется нескоро, — он усмехнулся так, словно бы рассказал смешную шутку.

От предложения Игоря я не отказался. Меня радовала перспектива провести время с приятелем. Во-первых, потому что за несколько месяцев пребывания в Р** я, одиноко глуша водку в местных барах, успел изголодаться по обществу друзей. Во-вторых, потому что меня удручала возможность того, что я окажусь один на один с самим собой — а это случилось бы неизбежно, сними я комнату.

В итоге Игорь привел меня в свою недорогую квартирку у окраины города.

Жилище его было крайне неприглядным.

Одни линялые обои наползали на другие, корявые гвозди торчали из половиц тут и там, а на потолке бурели темные разводы. Аляповатая обивка диванов и кресел протерлась, украсилась россыпью прожженных пеплом дырочек; дверцы шкафчиков никак не закрывались и уныло, протяжно скрипели.

Все было пропитано запахом травки и дешевого табака.

И да, чуть выше я говорил, что собирался найти временное жилье, чтобы отоспаться и к утру понедельника быть готовым на новые подвиги во имя нашего предприятия. Но все мои планы полетели к чертовой матери, когда Игорь поставил передо мной бутыль водки и принялся набивать косяк. Против такой комбинации я не смог устоять.

Час пребывания у Игоря — и я был скорее мертв, чем жив.

— Черт, зачем ты предложил мне смешать… — растекся я в скрипучем кресле-качалке. Бешено колотилось сердце — казалось, что вот-вот оно выпрыгнет из клетки ребер.

— Я не предлагал мешать, — отозвался залипший у развесистого папоротника Игорь — он лишь курнул и чувствовал себя потрясающе. — Я предложил альтернативу. Черт, ты замечал, какие крутые эти папоротники?..

— Че?.. — булькнуло в моей глотке. — Имеешь в виду то, что они фрактальны?

— Имею в виду, что они крутые, — хохотнул Игорь. — Знаешь, стоит мне пыхнуть — хочу быть художником. В мире так много красивых вещей. Надо купить краски и мольберт, черт возьми… Ты жрать будешь?..

Ближе к ночи мне удалось, наконец, немного расслабиться. Я принял душ, переоделся в чистое и, заварив чаю покрепче, вновь плюхнулся в кресло-качалку. Эффект от травки продолжал держаться — слабый, но тем не менее, довольно приятный.

Игорь тем временем приклеился к огромному книжному шкафу, что касался потолка своей макушкой, и перебирал ветхие корешки книг. Надписи на большинстве этих корешков ни о чем мне не говорили — так как были на кириллице.

Наконец, приятель выбрал себе чтение на вечер: сдернул с полки одну из книг и завалился с ней на диван.

— Что это? — спросил я, глядя на серую, потрепанную обложку.

— Сборник поэзии серебряного века, — отозвался Игорь. — Серебряный век в русской поэзии — это конец девятнадцатого — начало двадцатого веков, — пояснил он, видя мой вопросительный взгляд. — Хочешь, почитаю что-нибудь?

— Э-э… Давай, — я неуверенно дернул плечом.

Игорь прочистил горло и, втянув побольше воздуха в грудь, с выражением озвучил:

«О, знаю я, когда ночная тишь
Овеет дом, глубоко усыпленный,
О, знаю я, как страстно ты грустишь
Своей душой, жестоко оскорбленной!..

И я, и я в разлуке изнемог!
И я — в тоске! я гнусь под тяжкой ношей.
Теперь я спрячу счастье «под замок», —
Вернись ко мне: я все-таки хороший...

А ты — как в бурю снасть на корабле —
Трепещешь мной, но не придешь ты снова:
В твоей любви нет ничего земного, —
Такой любви не место на земле!» *

— Ну, звучит красиво, — отозвался я. Странное впечатление произвело на меня это сочетание жестких, хлестких звуков. — Только я же почти ни слова не понял. У тебя на английском есть что почитать?

На английском у Игоря нашлось не так много книг. В основном — переводы русской классики, по которым он учил язык. Ну, знаете — знакомые сюжеты проще читать; даже если не понял какое-то слово — суть в целом не упустишь.

В итоге выбрал я «Преступление и наказание» Достоевского — решил, что настало время познакомиться с тем русским писателем, которым нас пугали на уроках литературы.

Но чтение у меня не шло. Пробежавшись глазами по нескольким страницам, я отметил, что не запомнил и пары строк. Конечности же мои во время этого бесполезного чтения все никак не могли перестать дергаться.

Я все думал о Мередит. Пытался представить, чем же она может заниматься в настоящий момент. Спит? Смотрит телевизор? Читает? Или… Весело проводит время со своим новым другом, может быть?

— Эй, ты куда? — Игорь оторвался от книжки и обратил в мою сторону лохматую голову — я же уже натягивал обувь.

— Я… в «Taco Bell». Пожрать возьму. После травы — сам понимаешь, — буркнул я и выскользнул из дома — навстречу прохладе позднего вечера и приключениям.

Уже минут через двадцать я вновь стоял у входной двери нашего с Мередит дома и настойчиво в нее колотился.

— Ты вообще собираешься со мной разговаривать?! — кричал я в промежутках между ударами. — Мередит! Открой гребаную дверь!

Какое-то время я не слышал никаких признаков пребывания Мередит в доме — слышал лишь собачий лай.

Но спустя минуту-другую и он стих.

Я, наконец, получил возможность прислушаться к происходящему за дверью.

— Открою, если ты успокоишься, — в итоге раздался голос моей супруги — крайне спокойный. Лишь в самой глубине его звенело волнение.

Я нервно сжал-разжал кулаки. Напряг желваки. Постарался дышать ровно.

Лишь дикое сердцебиение унять я был не в силах.

Когда дверь распахнулась, это мое сердцебиение и было, пожалуй, единственным, что во мне продолжало работать. В остальном же — я замер, застыл, почти, казалось, умер.