22 глава. 2 часть
В школе, несмотря на мой дерьмовый характер, у меня появились друзья. Эштон Смит, не зная о моей репутации, подсел ко мне на каком-то уроке. Джейсон Миллер же присоединился ко мне, когда я швырял камни в окна спортзала.
Таким образом, в школе было вполне себе сносно. Мне нравилось там больше, чем дома. Среди детей такого же возраста я казался себе менее ущербным, чем в компании родителей. Плюс, своим поведением мне удалось вызвать в большинстве одноклассников что-то вроде почтенного трепета. Мне это нравилось. Нравилось унижать других, заставлять их делать то, что я хочу.
Это была просто небольшая… компенсация?
И это вовсе не значит, что я действительно ощущал свое превосходство. Хотя со стороны, конечно, это выглядело именно так. «Самовлюбленный павлин», «избалованный придурок» … Ближе к концу школы за моей спиной набрался приличный багаж разномастных эпитетов и определений.
Подчеркну: за спиной. В лицо такое сказать мне могли только друзья. И то в шутку.
Тех, кто говорил мне в лицо то, что мне не нравится, я затыкал довольно быстро.
В отношении других я был… был жестоким засранцем, короче».
Ох, и отчего это корни моих волос начинают зудеть, а кожа лица гореть и плавиться?..
Затыкал довольно быстро, говорит…
«Как ты меня назвала? Повтори», - зашелестела в моих ушах знакомая вибрирующая хрипотца.
«Ублюдок…», - слабо ответил собственный внутренний голос.
Колючие мурашки вспучились на моей коже - призрачное напоминание о той жгучей боли, что последовала тогда за этим опрометчивым оскорблением.
Я еле заметно тряхнула головой и зажмурилась на миг, чтобы вытрясти из своих ушей лоскутки своих недавних бредовых галлюцинаций.
Черт возьми, неужели мой мозг вновь присосался какими-то космическими щупальцами к мозгу Иствуда? То, как он сейчас описывает самого себя, так похоже на злого и жестокого Марка, которого я-из-галлюцинаций боялась до дрожи в коленках…
Какого. Черта. Происходит.
- Марк, а что насчет… вашей успеваемости в школе? – я поспешила перевести тему, пока моя голова не взорвалась к чертям собачьим от тех мыслей, что оглушающими петардами взрывались в ней. – Магистерская степень обычно с луны не сваливается – наверняка у вас уже с детства были хорошие задатки в плане учебы, я права? Если нет, то поправьте меня; если да – то что вас мотивировало? При прохладной атмосфере дома ребенок обычно редко достигает каких-либо выдающихся результатов в школе...
- Это просто, - молодой человек, разминая сцепленные в замок пальцы, чуть прочистил горло. – Конкуренция. С другими и самим собой. Мне нравилось соревноваться, нравилось оставлять других в лузерах. Нравилось понимать, что я не настолько тупой и неполноценный, как до этого думал. А в детстве не так много сфер, где этого можно достичь.
- И вы прямо с первого класса почувствовали этот азарт? – я вопросительно развела ладонями. – Я просто к тому спрашиваю, что чаще всего дети, имеющие проблемы дома, относятся к учебе довольно пассивно: из-за низкой самооценки и постоянного ожидания неудачи - как в вашем случае - они чувствуют неуверенность в своих силах. Ожидание не успеха, а провала в такой новой для ребенка задаче как учеба приводят к тому, что он прилагает меньше усердия, чем мог бы.
- Видимо, родители старались недостаточно: какое-то чувство «не все для меня потеряно» во мне все-таки оставалось, - Марк пожал плечом. – Я был отстоем в отношениях с другими людьми, потому что не понимал, как там все устроено. В других областях мне было проще. Что касается учебы, мне сразу помогли встать на путь истинный.
- Что вы имеете в виду?
«Сначала мне действительно было глубоко плевать на оценки, учителей и все такое. Единственное, что мне нравилось в школе – большой двор со всякими штуками вроде баскетбольных колец и качелей и возможность не быть дома. Я игнорировал учителей и ничего не делал на уроках.
И вот однажды вместо ответов на какие-то там простейшие примеры я написал одно веселое слово, которое услышал от старших ребят. Тетя-учитель долго полоскала мне мозг пророчествами о моей судьбе вора и бомжа и в итоге позвонила моей матери. Попросила приехать – поговорить.
Но она не приехала. У нее то ли болела голова, то ли гороскоп запретил ей выходить из дома… В общем, в тот день в школе оказалась Меган.
Я целую вечность торчал у двери кабинета, пытаясь подслушать, о чем учительница говорит Мег. Я боялся, что тетя, добрая ко мне обычно, теперь тоже разочаруется и отвесит мне звонкий подзатыльник, когда выйдет из кабинета.
Но выслушав всю эту богатую эпитетами типа «безответственный», «безнадежный» и «неконтролируемый» речь, Мег не превратилась в огнедышащего дракона и не выбила мне последние молочные зубы. Вместо этого мы присели в тихом углу школьного коридора, и она достала из сумки шоколадный батончик.
Я сразу забыл про все неприятности и разве что слюной не захлебнулся. Дома мне запрещали есть сладкое, и у меня крышу сносило, когда я все-таки добирался до сахара.
И вот пока я жевал конфету и чавкал, как свинья, Мег задумчиво рассматривала противоположную стену.
Там висело что-то вроде общей фотки класса: каждая рожа отдельно, с подписанным именем внизу.
- И кто из них написал тест лучше всех? – поинтересовалась Меган, когда я уже облизывал свои сладкие пальцы.
До меня не сразу дошла суть вопроса: про тест я уже успел забыть.
- Адам Фихман, - проглатывая шоколадные слюни, сипло ответил я и кивнул на фотографию очкастого пацана с черными кудряшками на огромной голове.
Меня, помню, раздражал этот тип. Он говорил гнусавым стариканским голосом, прищурено смотрел на всех сквозь толстые линзы и везде таскался с ингалятором. С его легкими были проблемы, поэтому он постоянно тяжело и странно дышал. Он вообще не казался мне похожим на человека: когда он начинал страшно хрипеть своим астматическим горлом, мне казалось, что из этого сказочного уродца вот-вот вылезет какой-то инопланетянин и сожрет всех к чертовой бабушке.
- И это он-то? – Меган улыбнулась, взглянув на фото. – И ты позволил этому очкарику написать тест лучше тебя? – она легонько пихнула меня в бок и наиграно удивилась.
И вот на этом моменте я завис. То, что вылетело из вечно красных губ Мег, меня озадачило. Черт возьми, подумал я, и правда! С какой это стати какой-то еврейский мальчик пишет тест лучше меня?
Это я что, тупой по сравнению с ним, выходит?
- Я не знаю, - ответил я, смотря в глаза тети. – Я не… я не тупой, - попытался я оправдаться перед ней и самим собой.
- В том-то и дело, - она дернула бровями. – Ты умнее, чем этот Адам Фихман, Марк. И я это вижу. Пусть миссис Рут тоже это увидит - и поймет, кто здесь по-настоящему умный, - она потрепала меня по макушке.
Это был мощный сдвиг парадигмы, хочу сказать. Теперь я понимаю, что это был просто ловкий трюк. Но тогда он здорово помог мне изменить взгляд на учебу.
- И кстати… - добавила Мег, уже поднимаясь со скамьи. – Все свои богатые познания все-таки лучше не демонстрировать. Это я про слова на букву «f», - она коснулась моей спины, чтобы направить к выходу из школы».
- Хорошо, что рядом с вами все-таки был компетентный взрослый человек, - качнула я головой с легкой улыбкой. – Мне нравятся методы Меган.
- Мне тоже нравились. И вообще она сама нравилась. Я бы жил в ее с Дином доме, будь у меня такая возможность. После школы часто садился на велик и ехал к Томасам, - взгляд Марка был расфокусирован, задумчив – будто бы он вновь ярко вспоминал картинки далеко детства. – За пределами моего дома дышать было легче.
- Позвольте догадку, - дернула я ручкой по направлению к Иствуду. – Уже с малого возраста вы любили бродить везде, где угодно, лишь бы это не был ваш дом. Плохие компании и мелкие хулиганства также вероятны. Сигареты, выпивка, раннее просвещение в делах… межполовых отношений. Верно?
- Эй, не форсируйте события, - усмехнулся Марк. – Я там пока что на велике к Томасам еду.
- Хорошо, - по реакции молодого человека я, в принципе, увидела, что в своих предположениях очень близка к истине. – И что там у Томасов? И как, кстати, Мередит поживает?
- Знал, что вы спросите, - сидящий напротив потер висок. – Да нормально поживает. Куколки, бантики, конфетки…
«Мне нравилось быть рядом с ней, потому что ее тихий голос, мягкая кожа и вкусно пахнущие волосы… Все это навевало на меня чувство комфорта и спокойствия. Я знал, что она, флегматичная и неторопливая, не будет делать неожиданных движений или звуков. Поэтому рядом с ней мог расслабиться.
Это не значит, что, будучи вдвоем, мы поили плюшевых единорогов воображаемым чаем и играли в балерин. Мне нравилось уламывать Мер на какие-нибудь классные штуки вроде лазания по деревьям или выжигания жуков с помощью солнца и лупы. Она то бледнела, то краснела, когда я тащил ее в «опасные» места двора. Но это и было круто: видеть, как постепенно она тоже втягивается в игру, начинает улыбаться. Сначала осторожно, чтобы не показать своей увлеченности, потом уже во весь рот.
Однажды я так уломал ее поиграть с фрисби в доме. На улице тогда была плохая погода, но мне почему-то очень хотелось поиграть с фрисби…
Дом Томасов был похож на наш – такой же гребаный музей. Всякие вазы, сервизы и прочая дорогая ерунда, за которую нормальный человек не стал бы платить таких денег, сколько за нее просили. И была у них одна напольная ваза… Здоровая такая ваза: я бы туда спокойно поместился. Не в нынешнем, конечно, весе, я имею в виду.
Так вот – Мередит зарядила диском прямо в эту вазу.
Это вышло как-то слишком уж резко: только что стояла огромная хреновина с меня величиной, а теперь - лишь неприглядная кучка осколков на полу.
Убедившись, что взрыв вазы мне не померещился, я обернулся к Мередит. Ее лицо уже успело покраснеть, а губы задрожать.
- Она… она китайская и… очень старая, - нервно дергая пальцы, залепетала она, и даже ноги у нее затряслись. – Она стоит кучу долларов…
Я вновь перевел взгляд на осколки, и тут же в моей голове родился гениальный план.
- Веник неси, - отдал распоряжение я.
- Ч-что? – распахнула Мер свои влажные уже глаза шире. – Я не знаю, где Мария держит веники… А она уже поехала домой. У нее ведь трое детей и муж-заправщик: всех нужно кормить и купать…
Но я уже не слушал подробности драматичной жизни мексиканской домработницы, а собирал самые крупные осколки. Мередит еще немного неловко покачалась на месте и тоже присоединилась к операции по спасению наших задниц от ремня.
Меня бы за такое точно отодрали до звездочек в глазах. Кто же знал, что Дин и Меган не практикуют домашнее насилие?
Я не знал, что шлепки, толчки и оскорбления – это не норма.
Поэтому меня начало трясти, когда я услышал чьи-то шаги на лестнице. Ускорив темп собирания осколков и бросания их под соседний шкаф, из-за собственной неаккуратности я вспорол себе ладонь: фарфор был очень острым.
Шаги тем временем были все ближе, и паника уже стучала в моих висках. Внутренние часы подсказывали, что с минуты на минуту за мной должен заехать отец – и это было чертовски страшно.
Так и случилось: щелкнула задвижка входной двери и его бесцветный голос раздался где-то в холле.
Когда отец и Меган оказались на месте преступления, случилась продолжительная немая сцена. Только судорожные вздохи Мередит нарушали тишину. Она, казалось, готова была разреветься.
И чтобы хоть как-то сгладить эту ситуацию для нее, я буркнул:
- Это я разбил.
О, и по этому остекленевшему отцовскому взгляду и по тому, как заиграли его желваки, я понял, что он уже почти готов меня придушить.
- Сколько? – он, наконец, включился и потянулся за бумажником во внутренний карман пиджака.
Меган, ничего не говоря, мягко оттолкнула его руку с зажатым в ней портмоне.
- Все в порядке, Эйдан. Я давно хотела ее продать. Но этот путь избавления от нее даже проще, - легко улыбнулась она, а ее ладонь скользнула по плечу моего родителя.
Он же прочистил горло – резко, шумно – и кивнул на выход.
- Пошли, - бросил он мне, не забыв приправить сказанное жестом, которым обычно подзывают собак.
Я не хотел идти с ним, но деваться было некуда. Поэтому, зажав в кулак порезанную руку и воткнувшись взглядом в пол, засеменил к выходу.
Когда мы оказались на крыльце, отец как-то раздраженно выдохнул и нервным жестом поправил свою голливудскую прическу. Я шел впереди, но старался держать его в поле зрения, чтобы быстрее среагировать в случае чего.
В общем-то, мои меры предосторожности оказались напрасными.
Уже на последней ступени тяжелая ладонь влетела в мой затылок, и мои коленки близко познакомились с садовой дорожкой.
- Из своей комнаты сегодня не выходишь, - услышал я над собой. – И никаких прогулок неделю».
- Вы не думайте, что я это все ради жалости или чего-то вроде рассказываю, - Марк потер шею сзади, разминая напрягшиеся мышцы. – Просто мне самому иногда приятно напоминать себе, за что я ненавидел своего предка. Вроде как… оправдать свои некрасивые эмоции. Потому что потом все-таки наступил прекрасный момент, когда мне стало стыдно за мою ненависть.
Я лишь шумно выдохнула через нос, понимая, что мое хорошее настроение несколько подгажено мрачным рассказом Маркуса.
Черт возьми, как же больно осознавать, что такие вот «Эйданы» существуют сплошь и рядом!.. Сплошь и рядом наносится физический и моральный вред детям, и никоим образом не исправить это жестокое положение вещей…
- Что за «прекрасный момент»? – постаралась я включить свою беспристрастность.
- Потом расскажу. До этого еще далеко. Я ведь говорил, что эта волынка долго будет тянуться? – брови Марка сложились умилительным домиком – будто бы он извинялся за что-то. – Мои слова еще в силе.