30 глава. часть 2

Что ж, долго ждать дня, «украшенного бокальчиком красного полусладкого», не пришлось – бокальчик полусладкого случился со мной тем же вечером. Рухнув на диван безвольным мешком костей, я покачивала бокал в пальцах – вина в нем осталось лишь на самом донышке – и вялым, осоловелым взглядом смотрела на Джеймса сквозь мутную гладь стекла. Джеймс же, расположившись на ближайшем ко мне кресле в компании своего ноутбука, звонко трещал клавишами и хмурился чему-то своему – мне неизвестному. 

Я тяжело вздохнула и опрокинула в свое нутро невыразительные, практически безвкусные уже остатки вина. 

Мягко хрустели поленья в любезно разожжённом Джеймсом камине; лениво плескался в плавленом воздухе чарующий голос Билли Холидей - то, вероятно, соседи, эта прелестная пожилая пара, завели свой старенький патефон. И, возможно, сцепив свои увядшие, но помнящие еще трепет первых любовных прикосновений, ладони, неспешно покачиваются теперь в такт музыке… 

«Так глупо хотеть тебя… 
Так глупо хотеть той любви, что невозможна…»* - текла неторопливая песня сквозь мое размякшее тело; наполняла пустоты внутри меня вязкой, терпкой печалью.

И отчего я так сентиментальна в этот вечер?.. – подумала я, шмыгнув носом. – Ах да: полбутылки вина, плескающегося в моей крови. И удушающая философия мистера Иствуда, разумеется… 

Впрочем, свитая из грусти и отчаяния удавка на моей шее совсем не мешала мне потихоньку соскальзывать в блаженный, пьяный сон. Веки мои набрякли сладкой тяжестью, бокал в моих пальцах пошатнулся… 

И вот уже пошатнулась и наша утопающая в охровых отблесках огня и в тягучем джазе гостиная… И я вдруг оказалась в совершенно ином месте. 

Гул и грохот многочисленных автомобилей облепил меня со всех сторон; по-летнему нещадная духота – с примесью раскаленной пыли и выхлопных газов - забилась в мои ноздри; тяжелые пласты солнечного света обмякли на моих беззащитных, нагих плечах. 

Я неспешно шагаю вдоль обочины вот уже десять минут. Слева от меня – стремительные, визжащие автомобили; справа – синеющие просторы бескрайнего, казалось бы, залива; а под ногами – лишь пара метров железа и бетона, краткий миг свободного падения и беспросветные толщи соленых вод. 

Понимая, что особого смысла идти дальше нет (все равно не достигну противоположного берега на своих двух – слишком уж он далек), останавливаюсь у железного ограждения. Кладу на это ограждение – как же раскалило его солнце! - ладони и, согнувшись в талии, бросаю взгляд за него – в манящие водные глубины. 

Интересно, легко ли это – перекинув ноги на ту сторону, разжать сомкнувшиеся вокруг железной перекладины пальцы и… Интересно, легко ли это? Совершаются ли подобные поступки спонтанно? Или все же являются результатом долгих и тщательных размышлений? 

Я часто смотрела на его шрамы – и думала об этом. Касалась его шрамов губами – и думала об этом. Что же они такое? Спонтанный поступок или результат тщательных размышлений? Лишь две тонкие полосы на коже запястья – и так много вопросов. 

И самый главный вопрос, пожалуй, вот в чем: и что же заставило тебя остановиться? Что заставило тебя изменить свое решение? Неужели, оказавшись перед лицом смерти – к которой ты, стоит заметить, и стремился, полосуя свои руки -, ты вдруг столкнулся с озарением? Понял, ради чего стоит бороться с жизненными неурядицами и дальше? 

Осознание смерти – ключ и к более осознанной жизни; я в это верю. «Memento mori» говорили древние – и были, несомненно, правы. Но маячащая где-то вдали она, смерть, так и норовит выскользнуть из сознания; и не так уж невероятно вообразить себя вневременным существом при подобном раскладе. Вообразить, что у тебя в карманах еще полно нерастраченных лет – и к чему тогда ценить настоящий момент? В котором, казалось бы, и намека нет на что-либо хорошее. 

В подобную западню, признаться, угодила сейчас и я: стою себе на раскинувшемся над огромным заливом мосту и думаю о том, а что, собственно, хорошего в моей жизни в моменте «сейчас». 

Ох, не стоило таскать из ящика мужа его волшебные пилюли… Возможно, пилюли эти тому и виною – тому, что посетившая мою голову секундой ранее идея не кажется мне уж столь безумной… 

Я, ловко задрав левую ногу – хоть бы штаны не треснули -, перебрасываю ее через парапет. Несколько секунд находясь в новоприобретённом положении – сидя на железной перекладине, словно на игрушечной палочке-лошадке -, выравниваю дыхание и пытаюсь прогнать неожиданный туман в голове. Мимо продолжают скользить автомобили; ватные облака по-прежнему плывут по бескрайней глади неба – и никому нет дела до дамочки-экстремалки, что решила сыграть со смертью (или с жизнью?) в кости. 

Выждав еще секунду, перебрасываю за ограждение и вторую ногу. Колкий воздух взрывается в моей груди, и сладкая слабость разливается по моим конечностям. Сердце выстукивает барабанную дробь – этакий предвестник чего-то грандиозного. Пальцы моих ног, не нашедшие опоры, поджимаются; а под ними – лишь бесчисленные синие волны. 

Но осознание ценности моей жизни так и не спешит ворваться в мою голову, лихо протаранив собой все те стены, которыми я огородила свое сознание от какой-либо радости. Что я должна сделать? Разжать пальцы? Позволить своему телу устремиться к синеве вод на секунду? 

Осознаю ли я тогда что-нибудь?.. 

Стоит попробовать. Я втягиваю в легкие побольше воздуха, и… 

И вздрагиваю на своем диване, опрокинув на пол пустой – к счастью – бокал. 

- Что-то плохое приснилось? – поинтересовался Джеймс, который, как бы то ни было странно, так и продолжал сидеть здесь, со мной, все это время – и даже позы не сменил. 

Взглядом «ты кто такой вообще?» смотрела я на него секунды три; и все эти три секунды я не могла понять, каким же образом оказалась в этой комнате. Была ведь на мосту какие-то жалкие мгновения назад… Щурилась от слепящего солнца и чувствовала, как дорожная пыль липнет к моей раскаленной коже… 

- Да нет, ничего такого… - я автоматически коснулась кончика носа пальцами – проверить, не кровоточит ли он. – Знаешь, как оно бывает: снится, будто падаешь или что-то вроде. 

«Падаешь… И ведь не погрешила против истины, черт меня дери», - подумалось мне.