29 глава. часть 3

- В общем, мы договорились на фенечку из нескольких лоскутков кожи. Мне, пятнадцатилетнему, это показалось более крутым, чем тряпичная безделушка, - Марк, смотря на сцепленные в замок, сложенные на столе руки, дернул головой и поджал губы. – Я отрезал кусок обивки кресла – сзади, где никто не увидел бы. Проносил я этот кусок кресла лет шесть, наверное. Под конец браслет этот почти в труху стерся. Но шрамов моих никто не видел, во всяком случае. 

«Черт возьми… я ведь помню этот кожаный браслет!» 

Я, совершенно не осознавая, какие вольности позволяю своим рукам, чуть подалась вперед и кончиками пальцев коснулась горячих ладоней Марка. Он, смотря на меня несколько озадаченно, не стал препятствовать моим мягким движениям и расцепил замок из рук – чтобы я могла коснуться внутренней стороны его запястий. 

- Здесь нет шрамов, - я подняла глаза на Марка, оглядев его руки, скользнув пальцами по пульсирующим голубоватым венам на предплечьях. – Может ли это означать… 

- Что попытка суицида мне придумалась? Вполне, - сухо ответил молодой человек, твердо смотря в мои глаза. 

Я, перебегая взглядом от одного его льдисто-голубого глаза к другому, путаясь в густых ресницах, не могла заставить себя убрать руку с его горячего запястья. Острое желание обнять Марка дрожало где-то внутри меня; и мне почти показалось, что он даже не был бы против. Во всяком случае, он не одергивал свои руки и не отпускал никаких едких комментариев – хотя, я уверена, мое глупое выражение лица вполне тому способствовало. 

Когда эта неловкая сцена уже затянулась, я, смутившись, легко кашлянула и приняла прежнее положение: не касающееся Марка положение. 

- Знаете, - ляпнула я, чтобы замять неуклюжую тишину, - из первой части вашего рассказа у меня сложилось впечатление, что ваше поведение… несколько виктимно. То есть, вы сознательно провоцировали отца на насилие по отношению к вам – и вам, да, отчасти нравились его действия, - замяв под зубы нижнюю губу, протараторила я. – Более того, вы начали оправдывать своего отца, считать, что только вы виноваты в случившемся… Попахивает мазохизмом, вам не кажется? 

- Наверное, - легко согласился Марк, словно бы мы о каком-то постороннем человеке говорим. – Но как это вяжется с вашим же заключением о том, что мне нравится причинять боль другим? Это уже садизм, не так ли? 

- Садизм и мазохизм часто идут рука об руку, - пожала я плечами. – Это, можно сказать, некий симбиоз. В таком вот парадоксе, по моему мнению, проявляется неполноценность каждого типа, взятого в отдельности. Как мазохисту нужен свой садист, так и садисту – свой мазохист. Вам не на кого было направить свои садистские наклонности на… постоянной основе, скажем так, поэтому вы обрели «вторую половину» садизма в самом себе. 

- А причина всего этого идиотизма? – с холодным выражением лица поинтересовался Маркус. 

- В вашем рассказе проскользнула мысль «наконец-то он не проигнорирует меня!» или что-то вроде этого. Вот и ответ. Вы сами говорили, что ваши родители обращали на вас внимание, только когда дело касалось порицания или наказания. Это было негативное внимание, да, но он было. Плюс, это ваше чувство вины и собственной неправильности, неполноценности… Закономерное наказание за вину облегчало вашу совесть; боль облегчала вашу совесть. В этом, думаю, и есть причина. 

- А вы правы, доктор, - усмехнулся Марк не очень-то и веселой улыбкой. – Интересный я псих, все-таки. 

Последовала небольшая немая пауза: я еще раз прокручивала в голове рассказ Маркуса и пыталась понять, что за абстрактный вопрос болтается на кончике моего языка и так и не может обрести четкую формулировку. 

- Марк, - обратилась я к сидящему напротив, когда осознала, в какое русло хочу направить разговор, - очень интересный вопрос прозвучал из ваших уст, на мой взгляд. Очень… философский вопрос, я бы сказала. У Камю** было что-то подобное. «Стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить?» Мне интересно, что вы думаете по этому поводу сейчас, по прошествии двенадцати лет. Есть ли в человеческой жизни, по вашему мнению, какой-либо смысл? – я вонзилась выжидающим взглядом в Маркуса. 

Честно говоря, в данный момент во мне выключился психолог и включился человек, который просто находит Иствуда крайне интересным собеседником. Мне, если откровенно, ужасно любопытно, что он думает по поводу того, что будоражит мои мысли последние несколько месяцев. 

Марк, получив вопрос, свел брови в легкой озадаченности – но скорее размышляя о том, как лучше преподнести свое мнение, а не о том, каково его мнение, собственно, есть. 

- Его нет. Самого по себе смысла в человеческой жизни нет, - сказал он, легонько кивнув головой. 

- Совсем? Никакого? – переспросила я аккуратно, немного разочарованная такой банальностью и краткостью ответа. 

Марк поджал губы и только больше нахмурился. 

- Не больше, чем в жизни морской свинки или таракана, - он слегка дернул бровями – словно бы собственные слова ему не сильно-то и нравились. – Я не верю в антропоцентризм, не верю в особое место человека в системе мироздания. Поэтому и смысл существования человека такой же, как и другой живности: размножаться и бороться за выживание своих генов. Не более того, - сделал он заключение потухшим, усталым голосом. 

- С вами бы многие не согласились, - возразила я просто ради того, чтобы вывести Иствуда на дальнейшее развитие мысли. – Разве разум человека не делает его особенным? Стоящим выше, чем другие животные? 

- Человеку хочется так думать, - просто ответил Марк. – Ему не нравятся примитивные, животные цели существования. А ведь это было бы рациональнее всего, на самом деле - трахаться в свое удовольствие и не думать о чем-то более возвышенном. 

- Почему вы так думаете? Человек ведь не лишь биологическое существо. Странно было бы ожидать, что он будет довольствоваться лишь биологическими смыслами своего существования, не так ли? У человека помимо инстинктов существует разум – это и отличает нас от животных, - пожала я плечами, внимательно изучая лицо сидящего напротив: безразличное, лишенное каких-либо эмоций. 

- Разум – то, что возвышает человека над животным миром – и есть самая большая его проблема, по-моему, - Марк чуть дернул головой, зажав нижнюю губу в зубах, покусывая ее. – Вы когда-нибудь видели, я не знаю… панду, сокрушающуюся о бессмысленности своего существования? Или обезьяну, решившую покончить с собой? Думаю, нет. Потому что только царь природы додумался думать. А ведь в ограниченном восприятии мира есть что-то спасительное от самого этого мира, - Иствуд излагал свою точку зрения так неспешно, лениво, словно бы она настолько давно сложилась в его голове, что стала скучной аксиомой, не требующей дальнейших рассуждений. 
Парадокс: чем больше развито твое сознание, тем несноснее становится твое существование. Чем больше человек отрывается от своих "природных корней", пытается обособить себя, такого рационального, от иррациональной природы, тем болезненней он ощущает этот отрыв. Тем шире становится пустота внутри него. 
Человек хочет видеть во всем вокруг его происходящем какой-то высший смысл, хочет заполнить им эту пустоту внутри себя - но не видит, и пустота не заполняется. Он задается вопросом: куда и зачем течет время? Зачем день за днем и год за годом повторяется одно и тоже? Зачем встает солнце, зачем я вновь прусь на сраную работу и возвращаюсь домой? 
Каждый. Гребаный. День. 
Одно и то же. 
И что в конце концов-то?.. 
А ничего. Ты – просто потенциальная начинка для гроба. Нет в твоей жизни никакого смысла. Мои поздравления. 
…А какая-нибудь обезьяна тем временем спокойно ест свой банан и вполне довольствуется тем, что она просто существует. И ей не хочется знать, зачем она существует, и какой, черт возьми, в этом высший смысл. 

И опять меня накрывает это щекочущее внутренности чувство… Чувство, что Иствуд вновь складно и ладно сформулировал те мысли, что носились по моему черепу невнятными эмоциями. 

- Не все люди так пессимистичны, как вы, - отпустила я замечание с легкой натянутой улыбкой. – Верующие, например, четко знают, что их ожидает в «конце концов». Так что не обобщайте настолько смело. 

- Плевать мне на верующих, если честно. И себя пессимистом я не считаю, - возразил Марк. - Я считаю себя реалистом. Во всяком случае, я живу этой жизнью, какая бы дерьмовая она ни была. А не надеждами на слияние с Абсолютом/встречу с Иисусом/перерождение в священную корову. Я не придумываю себе всяких загробных жизней, а беру то, что могу, от этой. Я не думаю, что нужно поднапрячься и «переждать» свое тленное земное существование – а там, мол, уже лучше будет. Глупо так делать, по-моему. А вдруг «там» ничего нет? 

- И что же делать? – опускаясь к такому же бесцветному, лишенному интонаций голосу, спросила я. – Как найти выход из этой бессмысленности? Можно ли его вообще найти? 

- Можно, - легко ответил Маркус. - Можно придумать себе смысл жизни. Искусственно его создать. Приукрасить эту голую, такую грубую бессмысленность. 

- Например? – я пожала плечами. – Что можно отнести к «искусственным» смыслам жизни? 

- Да много чего, на самом деле, - Марк повторил мой жест. – Работа, если она тебе нравится; творчество; банальные удовольствия вроде секса и еды. Можно путешествовать, смотреть на разную природу, разные культуры. Можно заниматься благотворительностью, делать этот сраный мир немного лучше. Можно просто любить одного человека – и делать этот сраный мир немного лучше конкретно для него. 

Сказав последнее предложение, Марк осекся, отвел глаза и прочистил горло – будто бы намеренно сбил себя с мысли. 

- А что значит «любить одного человека», по-вашему? – не дала я ему соскочить с уже сказанного. 

Молодой человек вновь перевел на меня напряженный, внимательный взгляд и несколько помедлил, прежде чем ответить: 

- Любить – значит ставить интересы другого человека выше своих. Заботиться о его благополучии больше, чем о своем. Порой – даже в ущерб себе. В моем понимании, как-то так, - Марк втянул щеки с некоторым неудовольствием – будто бы ему в рот засунули невероятно кислую конфету. 

Я не нашлась с ответной репликой. 

Если исходить из этой характеристики любви, то из ныне живущих меня любит лишь мама. 

- Что-то вы приутихли, - позволил себе замечание Иствуд, когда тишина несколько затянулась. 

- Просто ваши рассуждения… - я шумно втянула воздух. – Я как раз недавно думала о чем-то сходном, - я постаралась отвлечься от темы любви и вернуться чуть назад. – О жестокости времени, например. О том, как это все бессмысленно: умирать каждую секунду, неотвратимо стремиться лишь к смерти. То есть… я не могу знать, чем я буду заниматься через десять лет, как перекрутится в конечном итоге моя жизнь, но я со стопроцентной уверенностью знаю, что в конечном итоге умру. У того же Камю было нечто вроде: «неизбежно только одно – смерть, всего остального можно избежать». Как-то… страшно это, - обратила я проникновенный взгляд в глаза Иствуда. 

- Разумные вещи Камю ваш говорил. Но что поделать, - пожал он плечами непринужденно. – В такой реальности живем. Стрела времени, энтропия, все дела, - поджал он губы в невеселой, еле заметной улыбке. – Даже законы физики людям гадят, а вы про высший смысл. 

Мой вопросительный взгляд должен был передать Иствуду нечто вроде «чего?» 

- Энтро… что? – неуверенно переспросила я. 

- Ну, энтропия, - он вздернул брови. – Второй закон термодинамики. Нет? Совсем пусто?.. – покачал Марк головой, явно подразумевая пустоту в голове моей. – Мне казалось, довольно популяризированная хрень. 

- В чем уж я не сильна, так это в термодинамике, - капризно скривила я губы. – Поясните, как это связано с тем, о чем я говорила. 

- Ну, энтропия – это мера хаотичности системы, если вкратце, - пропустив несколько немых секунд, Марк, смотря в столешницу, потер подбородок указательным пальцем. – Все природные процессы носят энтропийный характер. То есть стремятся к возрастанию хаоса. Вселенная когда-то была одной крошечной точкой сингулярности – и посмотрите, во что она сейчас превратилась. Благодаря постоянному расширению. Все объекты вселенной стремятся к распаду, к разложению. Этот стол, - Марк ткнул указательным пальцем в столешницу, - каждую секунду разрушается. Мы с вами каждую секунду разрушаемся. Вазу можно разбить – но не собрать из осколков обратно. Причина предшествует следствию именно поэтому, - он вновь куснул себя за разалевшуюся губу. - А ведь как было круто, если было бы наоборот, правда? Была у тебя кучка осколков – и вдруг она превращается в вазу. Был у тебя шрам, - Марк провел пальцем по своему израненному когда-то давно виску, - и вдруг абсолютно нетронутая кожа. Жизнь была бы намного проще, верно? 

- Верно, - только и смогла выдохнуть я. – Намного проще…