27 глава

- Я вижу, что вы не в восторге от того периода жизни, в котором фигурировала Мередит, - неловко начала я, хмуро уткнувшись в свои переплетенные, покрасневшие от холода пальцы. - Во всяком случае, вы сказали что-то про… про «сопливые подростковые переживания». Давайте поподробнее про этот отрезок времени, - вновь подняла я глаза на лицо Марка. – Что такого было между вами, раз неприятно теперь это вспоминать? 

Иствуд, опустив туманный взгляд, скривил рот и брови – с таким же обреченным и страдальческим видом я убирала всяческие физиологические неприятности за своим котом, должна заметить. 

- Кхм, ну, в общем… Она или прикидывалась, или реально думала, что… Что я из-за дружеских побуждений за ней таскаюсь. А я не пытался бросать ей какие-то намеки или… Не знаю, мне казалось, что она просто посмеется или что-то вроде, если я вдруг серьезно скажу ей «эй, ты мне нравишься вообще-то». 

- Почему? Вы не думали, что она тоже может просто стесняться? Подростковые влюбленности – это же очень просто на самом деле, - дернула я плечами, всматриваясь в лицо Маркуса. Выглядел он так, словно бы его, связанного по рукам и ногам, болезненно пытают. 

- Не думаю. Мередит просто часто смотрела на меня как-то… как на дебила. Знаете, мрачный такой взгляд, мол, «боже мой, как тебя земля-то еще носит, убогого такого». Вроде и сказать боится – я же тот парень, который глотку может вырвать, что вдруг не так, вы помните – но в глазах все написано. Так что… нет. Думаю, она просто по привычке со мной общалась. Потому что это просто – общаться с тем, кто сам к тебе липнет. Плюс, других друзей у нее особо не было: в столовой, например, она всегда только с нами сидела, вечерами дома торчала… Ну и вот как-то так, - тяжело моргнул молодой человек с загруженным, напряженным видом, будто бы слова его требовали от него небывалых усилий. 

- Почему тогда… именно она? Что в ней вам нравилось? 

Only the WindsÓlafur Arnalds

«В ней, в ее тихом голосе, кротком взгляде, во всем ее хлипком теле было что-то успокаивающее. Когда мне хотелось адреналина – я тусовался с мигрантами. Когда же мне хотелось спокойствия – я ехал к Томасам, к Мередит. Просто валялся у нее на кровати, смотрел, как она читает какие-то книжки на других языках, ногти красит или что-нибудь вроде этого. Я смотрел на ее волнистые волосы, которые красиво блестели в свете торшера, на то, как ее грудь, усыпанная веснушками, мерно вздымается под тонкой майкой, почти слышал, как она дышит… И меня клонило в сон. О проблемах как-то сразу думать не хотелось, становилось все равно. 

…Так было в период между теми навязчивыми состояниями, когда я хотел подмять ее под себя и сделать что-то очень нехорошее. 

Серьезно, я часто думал об этом. Что будет, если я просто возьму и начну стягивать с нее одежду? Я был более чем уверен, что она не будет кричать, не будет пинать меня между ног и вырываться. Она будет крупно трястись, возможно, плакать, краснеть и сдавленно дышать – но сопротивляться не будет. Даже если я сделаю ей больно. Она слишком боится меня, слишком боится меня разозлить. 

Словом, не очень… дружеские фантазии, согласитесь». 

Микроскопические волоски на моем теле встали дыбом: то ли свежий поток воздуха вероломно вторгся под мое пальто, то ли столь интимные подробности стали для меня неожиданностью. 

– Давайте, доктор Эванс… вы уже составили мой психологический портрет садиста и извращенца? – с каким-то усталым безразличием Иствуд выдохнул через нос. 

- Нет, вы не садист и не извращенец, - возразила я негромко. – Хотя определенные закономерности очевидны. 

- Немного странно обсуждать с вами все это дерьмо, но даже интересно. Дерзайте. 

- Мои гипотезы фрейдистские настолько, что даже тошно, но… Мередит очень похожа на вашу мать, не находите? – «дерзнула» я. – Физическая и духовная слабость, кротость, флегматичность… Учитывая огромный недостаток материнской любви, который у вас имелся, вовсе не удивительно, что вам нравятся все эти качества в гипертрофированном, я бы сказала, виде. Если уж слабость – то такая, чтобы вы могли ее полностью подавить; если кротость – то в форме полнейшей покорности и смирения; понимаете? Плюс, ваши не самые теплые чувства по отношению к матери, глубоко затаенная обида, чувство обделенности… Все это вполне может объяснить ваше желание причинять боль партнерше во время близости; и не только во время нее. 

Марк посмотрел на меня с таким выражением лица, будто бы я перед ним тараканами решила перекусить. 

- Вы со мной согласны? Когнитивного диссонанса не случилось? – аккуратно поинтересовалась я. 

Он вновь мученически скривил лицо – да, господи, что такого ужасного-то происходит? – и, зажмурившись, с силой проехался ладонью по лицу. 

- Не случилось, - нехотя согласился он. 

- Хорошо. Тогда позвольте еще вот чем поинтересоваться. Вы, человек, сам признающий за собой высокую степень импульсивности, так ни разу и не… - я застопорилась, обдумывая, как бы поделикатнее окончить предложение. 

- Мы какой промежуток времени рассматриваем? – сухо уточнил Марк. 

- Так все-таки что-то было? 

Молодой человек лишь пожал плечами, явно подразумевая положительный ответ. 

- По обоюдному согласию, посмею уточнить, - добавил он к своему жесту. 

- И вы все равно говорите, что у нее не было к вам даже симпатии? – мои брови стремительно взлетели, а глаза распахнулись. 

- Черт, я много с кем спал, даже имени не зная, - озвучил Иствуд свою реплику так, словно бы она - неопровержимый аргумент; а я вообще в этой жизни не разбираюсь. 

- Но она же девушка! - брови мои тем временем все продолжали свой неспешный путь к линии волос. – И, судя по вашему описанию, вообще не из тех, кто может вступить в близкие отношения без большого доверия к партнеру. 

(И вообще: «Мне лучше знать! В моих галлюцинациях, знаете ли, я видела мир глазами вашей подружки и чувствовала ее сердцем – уж поверьте мне!» 
Господи Иисусе…) 

- Черт, я… я не знаю! - Марк нервно дернул рукой, когда не нашел весомых доводов. – Мое субъективное мнение: она переспала со мной, потому что… почему бы и нет? Мое субъективное мнение, - подчеркнул он. – Я говорю, что думаю, что приходит в голову, верно? 

Я не нашлась, чем возразить. 

Разве что на конкретном примере убедилась в словах Маркуса же, что он «отстой в отношениях с другими людьми». 

Просто потрясающе, как в одном человеке могут сочетаться такая поразительная способность здравого самоанализа и полная слепота по отношению к душевному устройству других людей. 

- Как это вообще происходит, по-вашему, это вот «почему бы и нет»? – мои глаза сами собой сузились в прищуре. 

- Два человека физически нравятся друг другу – в чем проблема? Секс и какие-то более возвышенные порывы в этом случае слабо связаны. 

- А проблема в том, что с вашей стороны более возвышенные порывы все-таки были. И в том, что во взаимность их вы не верите. Из принципа. Вы же сами говорили: вам казалось, что любви вы «не достойны». Не думаете, что проблема в этом? 

Маркус напряг желваки, и все его лицо приняло выражение крайнего неудовольствия. Того неудовольствия, которое испытывает человек, когда слышит нечто, что никак не вписывается в его картину мира. 

- Не знаю, - его ресницы дернулись. – Иногда случались такие моменты, когда я забывал про все эти ее «ты – дебил» взгляды. Иногда мне правда казалось, что ей тоже… приятно находиться со мной? Но, как бы вам сказать... Это были лишь моменты. 

Мой вопросительный взор попросил Марка об уточнении. 

«Бывало, я, разморенный таблетками, клал голову ей на колени, почти засыпал, вместо одеяла укутываясь во всю эту атмосферу тепла и спокойствия. И она не отталкивала меня – наоборот, могла часами сидеть так, бегая пальцами по моим плечам и шее, перебирая мои волосы и заплетая их в мелкие косички. 

(На голове у меня тогда вечно что-то странное творилось – мне было смертельно лень даже расчесаться, не говоря уж про стрижку. Только когда Мер дергала меня за челку и весело говорила, что пора стричься - только тогда я смирялся с неотвратимостью всех этих процедур и подставлял голову под ее парикмахерские эксперименты). 

В общем, когда я слышал ее тихое дыхание, когда веснушки на ее бедрах расплывались перед моим мутным взглядом, когда запах ее кожи пульсировал в моих ноздрях – тогда я забывал о том, что никому на хрен в этом мире не нужен. Свет ночника мерцал где-то на периферии зрения, старый черно-белый фильм, который она смотрела, негромко трещал в телевизоре... Мне было настолько спокойно и лениво в такие моменты, что время словно бы превращалось в какую-то вязкую тянучку. Словно бы не нужно никуда идти, не нужно ничего делать – словно бы нет будущего, есть только настоящее, сейчас. 

Уже потом, когда все-таки нужно было идти в школу, делать всякие скучные рутинные дела, я не мог отвязаться от мысли, что все эти сеансы нежности – это… 

Это лишь проявления жалости. Я вновь вспоминал, каким взглядом Мер порой смотрит на меня, и понимал, что взгляд этот – смесь неприязни и гребаной жалости. Что она смотрит на меня, как на что-то, как я уже говорил, убогое: что-то такое, что только жалости и заслуживает. 

Словом… Эти колючие мысли опять вгоняли меня в уныние и вызывали непреодолимое желание жрать колеса, махать кулаками и заниматься прочими плохими вещами. Я словно лабораторная крыса – крутился в гребаном колесе. Постоянное чередование расслабленности, которое раздувалось до степени тупой пассивности, и взвинченности - до степени фейерверка нервов. Я метался от одной крайности к другой и нигде не находил удовлетворения. Краткий миг эйфории – на полсекунды – когда рассекаешь кому-то бровь или бежишь из магазина со спертой бутылкой колы за пазухой – и вновь гнетущий вакуум пустоты. Чтобы как-то заполнить этот вакуум – ползешь к Мередит и, словно недобитая собака, тыкаешься в ее теплую ладонь, прося хоть о какой-то скудной подачке. О частице ласки и покоя. 

Гребаный замкнутый круг. Гребаная эмоциональная наркомания. 

Стало немного проще, когда в моей жизни появился секс: с настоящими девушками, а не со своей рукой. Получить упругую задницу мне было несложно: я умел включать «самовлюбленного павлина», на которого почему-то хорошо велись. Но все равно все это было каким-то бессмысленным. Секунда приятного спазма – и вновь пустота. Еще один замкнутый круг: карусель серых, бесплотных теней, в которых я когда-то потыкался членом. 

Поэтому я вновь полз к Мередит: ухватиться хоть за что-то настоящее, хоть на минуту. 

И она не отталкивала меня: укуренного, с разбитым глазом, воняющего чужими женскими духами. С какой-то тихой обреченностью она смотрела на меня сквозь рыжие ресницы этим своим осоловелым взглядом, осторожно дышала у моего лица, когда колдовала над очередным рассечением или ссадиной. Я чувствовал теплоту ее дыхания, чувствовал запах имбирного чая, который она недавно пила, и впадал в тягучий, терпкий транс. 

Все эти детали: веснушки на бледной коже, раскрасневшиеся от горячего чая губы, запах имбиря и чего-то такого невыразимого – ее тела, волос – все это въедалось под мою кожу, намертво вгрызалось в мои кости. Она медленно выскабливала из меня мое и заменяла своим. 

Меня дьявольски злило это. То, что она только берет, забирает все у меня – и ничего не отдает взамен. Ничего, кроме этого саднящего где-то на дне легких чувства, что я – это уже и не я в полной мере. 

Мне тоже хотелось быть для нее чем-то значимым. Но я понимал, что этого не будет. Стоило мне уйти - и она вновь захлопывалась в своем личном мирке из книжек на французском и черно-белых фильмов шестидесятых. В мирке, где я не нужен. Где ей комфортней одной. 

Если я и чувствовал себя значимым – то только потому что она позволяла. Если у нее было настроение. Если же не было – на меня выливалось ведро ледяного молчаливого презрения, и я, лишенный ее благосклонности, опять уползал прочь – к своим колесам и примитивным развлечениям. 

Я ненавидел себя за это. За то, что не могу просто отодрать ее так, как мне хочется, и лишить этого ореола недоступности. Сделать ее такой же, как я. Сломанной и испорченной. Спустить ее с ее розовых небес в мой сраный ад. 

Порой у меня сводило скулы и кровь гулко стучала в висках – настолько мне хотелось сделать ей больно, выжать из нее слезы, заставить ее умолять меня остановиться. Только так я бы смог ее унизить и ощутить себя хозяином положения, а не тупой танцующей обезьянкой. 

Обезьянкой, танцующей за сраные крупицы внимания и нежности». 

- «Танцующая обезьянка»… А неплохо завернул, черт возьми... На удивление неплохо у меня слова сегодня сплетаются – прям хоть роман пиши, – после некоторой паузы с деланным воодушевлением подметил Марк. И пусть данным замечанием он попытался обесценить, утопить в сарказме все предшествующие ему слова, получилось у него это довольно неуклюже: резкая нотка недовольства звякнула в последнем предложении. И недовольство это лишь придало остроты изложенной истории. 

От остроты этой у меня перехватило дыхание. 

- Господи… - выдохнула я, вглядываясь в сверкающие, прозрачные глаза стоящего рядом. – Как это… Вы… 

А я-то имела глупость помыслить, что смогу надеть на себя холодную беспристрастность патологоанатома и, вооружившись острым скальпелем, провести профессиональное вскрытие... Но как же опрометчиво я забыла, что собираюсь взглянуть на внутреннее содержимое живого человека, а не анатомического объекта! 

И теперь, вскрыв грудную клетку, вместо застывшей, мертвой сердечной мышцы я обнаруживаю болезненно сокращающееся и кровоточащее живое сердце…