29 глава. часть 2
"Часа два я метался из одного угла своей комнаты в другой, дергал себя за волосы и думал о том, в какую жопу катится моя жизнь. Приласканная отцовским кулаком рожа распухла и напоминала о себе каждый раз, когда я удумывал дышать.
Меня немного отпустило, когда я принял таблетку викодина и прогрел тело под горячим душем. Тяжелые мысли отошли на задний план. Я словно бы издали наблюдал за тем, как какой-то другой парень думает о своей никчемности и обреченности на плохой конец.
Но действие таблетки не могло продолжаться вечно. Ближе к вечеру, когда комната уже погрузилась в синеватый сумрак, я нашел себя под одеялом. Голым после душа и липким от холодного пота.
Первое ясное чувство – осознание того, насколько я грязный. Во всех смыслах.
Все учения о душе говорят, что это некая высшая материя: светлая и чистая. Я понимал, что во мне такого нет. Во мне нет ничего светлого и чистого. Если во мне и существует какая-то душа (а я тогда был более религиозен, чем сейчас – как любой человек, которому с детства вдалбливают библейские мудрости – поэтому и верил в дуализм и что-то такое), то она наверняка черная, дырявая и смердящая.
Я тогда подумал о том, что все то дерьмо, что со мной происходит – это наказание за эту мою гнилую сущность. Это как в Библии знаете. «Потому что все согрешили и лишены славы Божией». Как я был согласен с этим стихом в тот момент! Я казался себе априорно грешным, априорно грязным и виновным. Виновным просто за свое существование.
Мой отец не виноват в том, что он так скверно поступает со мной, подумал я. Это я виноват перед ним – за то, что не оправдал его надежд. За то, что только мешаю ему. За то, что недостаточно хорош, недостаточно правилен. Виноват за то, что вина во мне от рождения. Причина всех проблем во мне.
Сделав это открытие, я не смог смириться с этим положением вещей. Мне показалось, что я еще могу исправить ситуацию. Я могу просто вычеркнуть себя – и свою вину вместе со мной.
«Ибо возмездие за грех - смерть».
Я сделал пару глотков водки, натянул штаны – голый труп в моем представлении выглядел отвратительней, чем одетый – и нашарил в ящике письменного стола упаковку лезвий. Не помню, для чего я вообще держал у себя эти штуки. То, что начинало проклевываться у меня на лице, я сбривал обычной бритвой с обычными лезвиями, которыми вены не вскроешь.
Возможно, где-то на подсознательном уровне я уже предполагал, что в один прекрасный день решу самоустраниться.
Я приготовил свой набор юного суицидника: лезвие, бутылку водки и тряпку, чтобы продезинфицировать первое с помощью второй. (Да, почему-то я опасался микробов, которые, если задуматься, убили бы меня медленнее, чем бритва). И какое-то странное, холодное безразличие опустилось на меня.
Я казался себе уже мертвым.
В моей голове словно бы образовался вакуум: никаких мыслей, никакого контроля своих действий. Зачем-то я начал убираться в комнате. Не знаю, совершенно неуместное желание. Руки механически расставляли книги на полках, протирали пыль и заправляли кровать. Я вытащил из ящика стола все свои таблетки, травку и, упаковав все это в непрозрачный пакет, опустил в урну.
Часы показывали 23:26. Не знаю, почему помню эту цифру до сих пор.
Я оглядел свою комнату напоследок – но без каких-либо чувств разряда «ах, прощай, моя обитель!», а просто чтобы убедиться, что она выглядит прилично. Собрал свой суицидальный арсенал и направился в ванную.
Там, прикрыв за собой дверь, я тут же выкрутил кран. Так, чтобы вода в ванной набиралась как можно быстрей. По меркам ночи шум поднялся оглушительный. Но меня это мало беспокоило. Вылив из горла бутылки на тряпку немного водки, я протер лезвие.
Делал я все эти приготовления с поразительным хладнокровием. Хотя, когда мысль о суициде только пришла в мою голову, мне казалось, что в решающий момент я оглохну от собственного сердцебиения и сдохну от разрыва грудной клетки. А вовсе не от бритвы.
Тем не менее, когда все условия для путешествия в мир иной были готовы, я не поколебался в своем решении. Да, было немного трусливо перед болью. Но эта проблема решилась несколькими мощными глотками алкоголя.
Водка зажгла мой пищевод и горячим грузом рухнула в желудок. И я попробовал чиркнуть по запястью первый раз.
Руку объяло жаром и защипало, но это не было неприятно. Наоборот: красная полоска, выглядывающая из-под раскрывшейся кожи, заворожила меня. Я смотрел на собственную кровь и чувствовал какое-то странное облегчение. Будто бы вместе с этой грязной кровью из меня вытекает моя первозданная вина, будто бы я становлюсь чище и легче.
Второй порез был чуть глубже. И чуть больней. Я поморщился, но в целом остался тверд в своем решении склеить ласты. Кровь уже потекла по запястью, закапала на кафельные плиты пола, а я все стоял и пялился на нее, как на что-то очень красивое, завораживающее.
Но смерть даже не думала приходить. Выбранный мной способ умереть был крайне медленным.
Правило успешного суицида путем вспарывания вен номер один: режьте руку не поперек, а вдоль. Так кровь будет вытекать быстрее, и ваши шансы стать кормом для червей в ближайшем будущем существенно повысятся.
Я вспомнил про то, что рядом со мной находится почти полная ванна. Вспомнил, что зачем-то решившие покончить с собой залезают туда.
И только я было собрался опуститься в прохладную воду, как послышался шум вращающейся дверной ручки.
Правило успешного суицида путем вспарывания вен номер два: запирайте гребаную дверь в ванную.
Я резко развернулся к раскрывшейся двери.
На пороге стояла моя младшая сестра. Растрепанные косички, белая пижама и какой-то плюшевый зверь почти касается пола, вися в ее ладони.
Черт, я вообще не понял, что она делает в нашем доме.
Блейк секунды три с невероятно выразительным скепсисом смотрела то на меня, то на ванну, то на капающую с моей руки кровь.
- Ты че делаешь, балда?! – наконец, ее плюшевая игрушка прилетела прямиком мне в голову – а я даже не успел среагировать и увернуться. – Во-первых, водой расшумелся, спать мне мешаешь… А во-вторых, убиваться собрался?! Я сейчас папу твоего позову, Маркус Давиан! – такое у меня дебильное второе имя, если вы не знали.
- Нет, Блейк, стой! – дернулся я к уже собравшейся бодро улепетывать сестре.
Она резко развернулась – так, что косички подпрыгнули – и вонзилась в меня злым, серьезным взглядом. С такой гипертрофированной грозной хмуростью только дети смотреть умеют.
- Аптечку принеси, окей? – запустив пятерню в волосы, попросил я негромко. Прилетевшая в мою тупую башку игрушка будто бы переключила какой-то тумблер внутри меня. – На первом этаже, шкафчик под теликом.
Блейк, прищурившись, покачала головой. Будто бы говоря «не могу поверить, что делаю это…»
- Балда! – сердито повторила она и все-таки направилась туда, куда я поручил ей.
Я обернулся, осмотрел ванную: полупустая бутылка водки на тумбочке; почти перекидывающаяся за края ванны вода; кровавые пятна, смазанные мои босыми ступнями, на кафеле.
Первым делом я подумал о том, что нужно убрать этот беспорядок. Собственная кровопотеря волновала меня меньше, чем возможность того, что все эти радости увидит мой отец.
Нет, я вовсе не боялся того, что он отправит меня в психушку или еще куда. Больше меня беспокоило то, как эта моя смехотворная попытка суицида будет выглядеть в его глазах.
И я знал, как.
Как гребаная инсценировка. Шоу. И единственная цель всего этого – демонстрация того, как сильно я страдаю. Этакая небольшая детская истерика.
Я уже представлял его взгляд.
Скептичный. Разочарованный. Насмешливый.
Поэтому первым делом я вынул затычку из слива и начал размазывать ногой кровь по полу. И только потом, почувствовав сильное головокружение и темноту в глазах, вспомнил о том, что нужно что-то делать с порезами.
Я смыл с руки кровь и заткнул красные дырки тряпкой. Теперь боль начала ощущаться уже ярче, и сердце отчего-то решило проснуться. Эта тупая мышца начала тыкаться в ребра, словно слабоумное животное. В ушах застучал пульс, и все тело взмокло.
И тут наконец вернулась Блейк. С белым чемоданчиком.
Я потянулся к аптечке, но сестра не отдала мне ее.
- Садись, - кивнула она на сортир. – Я обработаю.
Я немного… удивился. С каких пор десятилетние девочки не только не заливаются горькими слезами, видя разорванные, словно старые провода, вены, а еще и сами желают с ними контактировать?
Тем не менее, я опустил крышку унитаза и сел. Протянул Блейк руку и убрал с нее окрасившуюся красным тряпку. Слишком нестандартной была ситуация, чтобы успевать ее анализировать.
- Твою мать, с-сука, - прошипел я в потолок, когда сестра брызнула на порезы какой-то спиртовой хренью.
Это не ей, конечно, было адресовано. Так, в целом. О ситуации.
- Мыла в рот захотел? – сурово поинтересовалась Блейк, перематывая мою руку бинтом. Получалось у нее неуклюже и слабо, но делала она все это с большой уверенностью. – Эх, придется тебе фенечку какую-нибудь сплести… Шрамы ведь останутся, баранья твоя башка…
Она покачала головой с таким глубоким сожалением, что мне стало смешно.
- Вот чего ты смеешься, Марк? – поинтересовалась она, подняв на меня глаза печального тюленя. – Шрамы – это на всю жизнь.
- Шрамы украшают мужчину, - потрепал я макушку сестры здоровой рукой. – У твоего отца видела, сколько шрамов? Даже от пули есть! Вот это круто, да?
- Ну так у него же рожа криминальная, - серьезно сказала Блейк, не отвлекаясь от своей игры в медсестру.
- Что? – я опять рассмеялся добродушным, пьяным смехом – голова кружилась и от водки, и от кровопотери. – Что ты говоришь такое, Блейк?
- Это не я. Это Тэйлор сказал, - мы всегда называли деда, отца Меган, по имени. – «Твоя, друг мой, рожа криминальная треснет скоро. И зачем тебе третья прачка?» - вот так он и сказал.
- «Прачка»? – заржал я еще громче. – Тачка, может быть?
- Неважно, - отмахнулась от меня сестра. – Так тебе какую фенечку плести? Красную или желтую?
Этот ее незамысловатый вопрос превратил мой лающий, сиплый смех в какой-то срывающийся и истеричный.
Потому что от этой смешной болтовни сестры и ее умилительной заботы острое желание разреветься пережало мою глотку.
Ну, знаете, эти сентиментальные подростки, только что чуть не отпилившие себе руку… Просто внезапно я понял, что вот Блейк…
Что она уж точно смеяться на моих похоронах не будет».