40 глава. часть 2

Не прошло и суток, как иной представитель семейства О’Райтов-Томасов явился пред моими очами. И это я, разумеется, о том отщепенце, что носит отличную от других членов семьи фамилию.

Явление это было, стоит заметить, крайне странным. Совершая обыденный ритуал — поход к автоматам с кофе, я наткнулась на мисс Накамура — премилейшую особу, преподающую нашими заключенными живопись. (Понятия не имею, как этой миниатюрной азиатке удается вести себя с нашими друзьями так, будто они — учащиеся начальной школы, и ни разу не схлопотать заточку себе в ребра при этом).

— У нас сегодня аншлаг, — оповестила меня Накамура, потрясывая перед моим носом какими-то папками с бумагой и кисточками. — И, о боже мой, я всерьез собираюсь спросить у доктора Бэйкера, могу ли я украсть одного вашего пациента ненадолго… Вы бы видели эти голубые глаза! А форма бровей!.. Я не успокоюсь, пока не получу этого парня в качестве натурщика! — хихикала она, по-приятельски тыкая меня в бок локтем — а у меня же, казалось, весь мир перед глазами померк.

Вот как это работает? Эта его вездесущесть?..

— Не Маркусом ли его зовут? — с кислой физиономией поинтересовалась я у художницы.

— С такими глазами и таким телом имя совсем неважно, дорогая! — она все продолжала хихикать, словно поддавшая восьмиклассница.

В конце концов выяснилось, что сей прекрасный, словно статуя древнегреческого бога, юноша в данный момент находится среди остальных заключенных, решивших попробовать себя в изобразительном искусстве. Мне было странно даже думать о том, что Иствуд может согласиться на подобную авантюру, и я решила убедиться в том лично.

И точно — стоило мне оказаться в просторной комнате, что по понедельникам служит художественной студией, как в глаза мне бросился развалившийся на стуле перед мольбертом Иствуд, тупо рассматривающий чистый холст перед собой.

— О, привет, — поприветствовал меня начинающий Пикассо, и я сразу же поняла причину неожиданно проснувшегося в нем желания художничать.

Марк явно был под чем-то: слишком уж широка и беспечна была его улыбка и слишком уж малы были зрачки-точечки.

— А вы не перестаете меня удивлять, — молвила я, присаживаясь на стул напротив молодого человека. — Проснулась тяга к искусству?

— Скорее тяга напиться, — Марк почесал переносицу. — Но так как тут нет водки, а есть только нитразепам, галоперидол и валиум… Хотел поспать вообще-то, но тут эта азиаточка предложила мне порисовать. И я думаю «а почему бы, черт меня дери, и нет?..» А теперь меня немного отпустило, и эта идея уже не кажется мне такой уж хорошей, — уныло произнес Иствуд, грустно свесив нос. — Но встать и уйти мне слишком лень.

— Какая жалость, — улыбка, выражающая одновременно и иронию, и умиление, сама собой нарисовалась на моем лице. — А вы…

— А не представите ли вы меня своему знакомому, Иллеана? — откуда ни возьмись материализовалась подле меня опостылевшая уже Накамура. Хрупкая ладошка ее дохлой медузой повисла у меня на плече.

Брови Иствуда дернулись в выражении некоторого интереса — а сам же он принял чуть более собранное и твердое положение.

— Конечно, — промямлила я нехотя. — Это Маркус Иствуд, — кивнула подбородком я на сидящего напротив. — Гуру дымных колечек и магистр лунной походки. А это мисс Накамура — она… рисует тут что-то временами.

— Очень приятно, — на лице Маркуса нарисовалась совершенно обворожительнейшая улыбка — рука его же протянулась в сторону новообретенной знакомой — для рукопожатия.

— Взаимно, — ладошка Накамуры с готовностью скользнула в протянутую ей ладонь и обвилась вокруг нее цепким спрутом. — Нечасто говорю комплименты мужчинам, но у вас удивительная внешность, Маркус. У меня как раз созрела одна задумка для картины, и натурщик из вас вышел бы просто идеальный. Мне даже кажется, что я вас даже уже видела где-то, только вот…

— Я выхожу ровно через неделю, — улыбка Иствуда становилась все более красноречивой (и ведь умеет он одной мимикой выразить то, что иным людям и при помощи слов выразить не удается!). Мне захотелось схватить ближайшую ко мне кисточку и воткнуть этому искусному обольстителю в нос. — И если вы оставите мне свой номер, я думаю, мы что-нибудь решим с этой вашей… картиной.

Густая краска залила доселе матово-бледное личико Накамуры. Смущенно втянув голову в шею, она неловко дернула уголком рта и, бросив в лицо Иствуду скомканное «минуточку», удалилась куда-то — вероятно, найти клочок бумаги и ручку.

— Меня сейчас стошнит, — позволила я себе небольшую откровенность, стоило Накамуре отойти.

— Я никогда не спал с азиаткой, — негромко оповестил меня Маркус с выражением лица уже более чем нейтральным: распрекрасная улыбка его завяла тут же — как только надобность в ней отпала. — Да и вообще: мне выходить скоро. Пора бы думать, чем и кем я себя буду развлекать.

Мое и без того мрачное выражение лица, вероятно, помрачнело еще больше: многочисленные напоминания о том, что вскоре наши и Иствудом пути разойдутся, вовсе меня не радовали.

— Надеюсь, я первый и последний раз вижу вот это… это ваше обещающее множественные оргазмы выражение лица, — буркнула я.

Марк рассмеялся.

— Да? Это так выглядит? — подвижные его брови выгнулись острым уголочком. — Ну, главное, что работает, — он кивнул куда-то за мою спину; я обернулась.

Разалевшимся сгустком смущения к нам вновь приближалась Накамура — сжимая в кулачке заветную бумажку со своим номером. Никогда не видела ее столь взволнованной.

Еще одна неловкая сцена — неловкая для всех ее участников, кроме Марка —, и Накамура, наконец, затерялась где-то среди частокола мольбертов.

— И ее вообще не смущает, что на вас этот голубой костюмчик? И явно не за хорошие дела? — фыркнула я.

— По-моему, это вообще никого не смущает, — Иствуд кратко пожал плечами и пробубнил еще что-то, чего разобрать мне не удалось. Что-то про «тупой сюжет» и «неправдоподобность».

— Что ж, — ладонями я хлопнула себя по коленям и собралась было вставать. — Не буду мешать вашим творческим начинаниям.

— Вы мне не мешаете, — длинные пальцы Иствуда подцепили простой карандаш, повертели его, поднесли ближе к глазам. — Напротив: будете моей музой, — молодой человек, нацепив личину многоопытного художника, матеро прищурил один глаз и выкинул вперед руку с зажатым в ней карандашом — с целью измерить таким образом пропорции моей головы.

Я не смогла удержать улыбку: эта иствудовская непосредственность и абсолютное отсутствие боязни выглядеть нелепо в последнее время пробуждают во мне нечто вроде… восхищения? Еще пару лет назад я, вероятно, нашла бы подобное поведение бесконечно глупым и инфантильным. Где это видано, чтобы взрослый человек танцевал со шваброй и складывал бумажных журавликов? — подумала бы я. Но сейчас, подобно Маркусу, решившему последовать за стайкой местных живописцев, я говорю «почему бы и нет?» В самом деле, почему бы не позволить себе делать то, что веселит тебя в данный момент? В чем, собственно, заключается преграда? В тех людях, что качают головой и тарахтят себя под нос «где это видано»?

— Если хотите, чтобы я была вашей музой и сидела здесь, вам придется развлекать меня разговором, — выдвинула я свое условие.

— Это как раз то единственное, что я могу предложить вам в качестве развлечения, — Иствуд, царапая холст размашистыми штрихами карандаша, кивнул. — Ну, если вы не хотите пройти в какое-нибудь более уединенное место для развлечений иного рода.

Я оставила последнюю реплику молодого человека без какого-либо ответа и чуть подалась вперед: взглянуть, что сей юный художественный талант уже успел накарябать. Но рука Иствуда чуть взметнулась вверх в небрежном жесте, который мог означать что-то вроде «таинство рождения шедевра не терпит лишних свидетелей». И я вновь прижала попу к стулу.

— Вы как раз можете рассказать мне, что же было дальше. В ваших воспоминаниях, я имею в виду. А то, боюсь, за оставшуюся нам с вами неделю мы можем не успеть поговорить обо всем.

— Успеем, — поспешил развеять мои опасения Марк. — На чем мы там закончили?..

«Я завершил обучение в бакалавриате? Чудно.

Лето мы с Мередит решили провести в Нью-Йорке. Еще на свадьбу ее родители подарили нам небольшую квартирку в Гринвич-Виллидж, и было бы неплохо, решили мы, наконец, туда наведаться.

— А, может, ну его к черту, этот твой Бостон? — Мередит повисла у меня на шее, пока я копался в своей дорожной сумке с целью найти бритву. — Останемся здесь.

— Ты же знаешь, на ближайшие два года мое место — там, — вместо искомой бритвы я с удивлением выудил из сумки кружевные трусики Мередит; после секундного замешательства вручил их хозяйке. — А потом вернемся сюда.

— И что ты мне предлагаешь делать эти два года? — супруга уткнулась подбородком в мое плечо.

— То же, что и всегда: ничего, — произнес я с беспечной улыбкой — совершенно без задней мысли.

За что тут же и поплатился: Мередит раздраженно выдохнула и отстранилась от меня.

— Поспи-ка ты сегодня отдельно, О’Райт, — бросила она небрежно, удаляясь в другую комнату и снимая надетую еще в Бостоне футболку на ходу. — А то по ночам здорово мешаешь моему ничегонеделанию, — обернувшись на мгновение, она улыбнулась.

— Да в смыс… Мередит! — позвал я ее — но она уже скрылась из поля моей видимости и даже не думала в нем вновь появляться. — Я не… Да твою ж мать.

И следует, пожалуй, напомнить, что я до сих пор дрался; упорно полз к финалу турнира. К тому времени я уже выиграл боя четыре, наверное, и оставалось еще три-два. Это на самом деле удивительно — как же мне чертовски везло. А ничем иным, кроме как везением, мои сплошные победы просто не могли быть. Все мои соперники были реально опасными ребятами. И, оглядываясь назад, я понимаю, что второй раз на подобное дерьмо ни за что бы не подписался.

Ну так вот. Естественно, что мое вечно измятое тело не могло не вызывать вопросов окружающих. И если с друзьями я еще мог как-то отшутиться, перевести тему, то с Мередит все было сложнее. Возможностей поковыряться в моем терпении она никогда не упускала.

Была одна ситуация… Возвращаюсь я с поединка: в ноздре — вата; на небе — луна; на часах — половина второго. Стараюсь не греметь ключами, хоть и, строптивые, они еле шевелятся в скважине: скрипят, визжат — ужас. Бубня себе под нос ругательства, наконец, вползаю в залитый чернилами ночи параллелепипед прихожей. И вдруг — резко — в глаза мне яркий свет; я непроизвольно морщусь и поминаю всуе имя господне.

Источником света оказалась Мередит. Она притащила в прихожую кресло — представьте —, протянула из гостиной змейку удлинителя — чтобы обеспечить настольную лампу в своих руках источником электричества — и уселась прямо перед дверьми поджидать своего нерадивого муженька. Представьте. Часа три она сидела в прихожей — в кромешной тьме — только чтобы устроить мне эффектную встречу.

— Твое лицо, — держа лампу направленной так, чтобы она светила прямо мне в рожу, отчеканила Мередит. — Оно разбито. Снова.

— Я же говорил: мы спаррингуем с Джейсоном после тренировки, — заслоняясь ладонью от света, буркнул я. — Кардио типа. Ты же знаешь: я ненавижу все эти беговые дорожки и эллипсы. Скука.

— Да, только вот Джейсона не было сегодня в качалке, — жена продолжала светить мне в лицо, и мне страстно захотелось переломить гребаную лампу надвое.

— Откуда ты знаешь?

— Хочешь и дальше придумывать более-менее убедительные алиби — заставь своего друга перестать фиксировать каждое свое телодвижение в твиттере, — словами плюнула в мою сторону супруга.

Я лишь разразился взрывным «пфф» и, обогнув кресло с восседавшей на нем Мередит, направился на кухню. Не знаю, зачем. Просто чтобы своим уходом дать понять, что я не собираюсь и дальше принимать участие в этой смешной игре в «Дашу-детектива».

— То есть, ты не собираешься рассказывать мне, что это за… — услышал я за своей спиной: то Мередит вскочила с кресла и засеменила за мной вслед. — Слушай, Марк, если я узнаю, что ты ввязался в какое-то опасное дерьмо, я… Я позвоню маме или Дину, и, клянусь, кто-нибудь из них да отхлещет твою хитрую жопу ремнем.

Я остановился. Обернулся. Мысленно досчитал до трех в жалкой попытке успокоиться и не дать себе устроить некрасивую сцену.

— Мне двадцать три года, Мередит, — процедил я сквозь зубы. — И если чьей-то жопе и грозят неприятности — так это твоей. Не трахай мне мозг. По-хорошему прошу.

Мередит скрестила руки на груди, вздернула подбородок, сверкнула злым взглядом. Но не сказала ничего.

Несколько секунд поиграв с супругой в испепеление взглядом, я качнул головой и, швырнув спортивную сумку к стене, потопал в душевую. «Черт, и я ведь ради нее это все делаю», — думал я по пути. — «С хера ли она недовольна? Спускать мои деньги на всякое ароматическое дерьмо — это мы умеем, а не долбить мне мозг — это нам не под силам…»

Чувствую необходимость заметить, что сейчас тогдашние мои мысли не кажутся мне правильными. Не в полной мере правильными — во всяком случае. Думая, будто бы я иду на какие-то невиданные жертвы ради Мередит, я обманывал сам себя.

Мне нравился мой способ заработка. Махать конечностями и увечить людей — это была моя стихия. (Как бы ужасно это ни звучало). Может быть, этими своими мыслями разряда «ну, я делаю это не ради себя» я пытался как-то, я не знаю… Оправдать аморальность своих поступков? Признаться самому себе в том, что мне просто нравится вся эта кровь, боль, грязь; нравится быть источником этой крови, боли и грязи… Здесь нужна определенная доля мужества, понимаете?
Я хотел считать себя хорошим человеком. Правильным. Справедливым и добрым. И я считал. Но не был таким на самом деле. Утешал себя оговорками разряда «ну, я был бы полнейшим праведником, если бы не мой отец, если бы не эти обстоятельства, что заставляют меня совершать плохие поступки…» Но это все были лишь оправдания. Свободу выбора у меня отнять не могли ни мой отец, ни какие-либо обстоятельства. Просто нужно было признаться самому себе, что, да, мне нравится сидеть в грязи; делать гребаных снежных ангелов, валяясь в дерьме.

Может быть, будучи честным сам с собой, я бы, наконец, перестал затаскивать в эту грязь тех, кто быть там не хотел.

Впрочем, я отвлекся.

Ну так вот. Я отрицал возможность того, что вся эта история с боями может для меня плохо кончиться. И, как оказалось — зря. Кончилось все хуже некуда.

И кончилось все это в тот день, когда мы с Эриком и некоторыми другими парнями решили отметить удачный ход турнира, выпить за мои будущие победы и все такое. Забурились в какой-то недорогой бар, сняли там обособленную от остальных посетителей комнатку… Выпивки было много, и уже через час нашего празднования я был пьян настолько, что мир завращался вокруг моего носа.

Мне понадобилось отлить. Еле как распрямив ноги, я оторвался от диванчика и побрел на поиски сортира. «Налево по коридору!» — бросил в мою неспешно удаляющуюся спину Стоун, подливая себе еще коньяку.

«Оке-ей», — буркнул я и, прислушавшись к подсказке, побрел налево. И — о, чудо — вот она: белоснежная дверь сортира. Но, увы, она оказалась запертой. (Хотя, учитывая мое состояние, более вероятно то, что я, пьянь этакая, дергал ручку на себя, игнорируя крупные буквы «от себя» перед своим носом).

И что мне, отчаянному и с лопающимся мочевым пузырем, прикажете делать? Я побрел на выход — оросить землю у ближайшего деревца.

И стоило мне сделать свое грязное дельце, испустить вздох облегчения и застегнуть ширинку, как — бам! — резкая боль в затылке и темнота перед моими глазами.

Очнулся я на больничной койке. После операции на позвоночнике, с неработающими ногами и с катетером в жопе.

Ладно, последнее — это я для красного словца. Но в целом ситуация была недалека от только что мною описанной».