42 глава. часть 4

«Что ж, мы с Мередит ждали ребенка.

Настало какое-то… странное время. Я думал, что будет легче.

Блейк, например, когда вынашивала свою дочку, была чуть ли не активнее и жизнерадостнее себя самой в обычное время. Складывалось впечатление, что ей вообще не мешал большой живот; проблем с самочувствием я тоже у нее не наблюдал. Больше, казалось, переживал ее супруг: то и дело слышалось его обеспокоенное «Тебе не дует? Не жарко? Ты не устала?»

— Боже мой, Эштон, — Блейк хваталась за переносицу в такие моменты. — Так уж повелось, что мы, женщины, иногда беременеем. Природой так устроено. Это не какое-то там экстраординарное состояние. Если мне что-то будет нужно — я скажу. Честно. Возьми кексик и присядь, — она неизменно качала головой с видом «эти мужья — словно дети, честное слово».

Поэтому мне и казалось, что выносить ребенка — не такое уж большое дело. Может, я просто не учел, насколько разнятся характеры Мередит и Блейк; а может — с Мередит действительно сразу что-то пошло не так.

Во-первых, вместо ожидаемого мной повышения аппетита с женой моей случилось совсем обратное: ей становилось тошно буквально от вида пищи. Ее желудок не выворачивался разве что от небольших горсток сухарей, которые она выпекала в духовке из обычного хлеба. Стоило ей все же пересилить себя и попробовать проглотить что-то более существенное — и несколько часов в обнимку с унитазом были ей обеспечены.

— Помочь тебе чем-нибудь? — в такие моменты я, стоя у дверей ванной, не знал, куда себя деть.

— Иди в задницу, — слышалось что-то сдавленное и хриплое из глубин этой самой ванной. — Я тебя ненавижу, Маркус.

— А я тебя люблю, солнышко, — я чесал затылок и матерился себе под нос.

Я, помнится, позвонил тогда Меган — за советом. Та порекомендовала кормить Мередит лимонами и следить за тем, чтобы в доме всегда была свежая вода — чтобы не случилось обезвоживания.

— Во втором триместре будет легче. Вам обоим, — ворковала она. — Chaque chose en son temps, mon chérie [Всему свое время, мой дорогой (фр.)].

— Э… чего? — нахмурился я.

— Ох, прости — совсем голова спросонья не работает. Лингвистическое недоразумение.

— Черт, я и забыл… У вас же там ночь? Это ты прости, — совсем вылетело из головы, что в Европе, где на тот момент и проживали Меган и Дин, совсем иные часовые пояса.

— Ничего, мой дорогой. Лимоны и вода — не забывай. Таблетки лучше никакие не принимать. А к врачу сходите обязательно.

С тех пор каждые два дня я неизменно приносил домой сетку с лимонами и две пятилитровые бутыли со свежей водой.

Тем не менее, вся эта токсикозная феерия никак не хотела сходить на «нет». Врач предложил моей супруге провести какое-то время в больнице. Объяснил, что в первые недели беременности риск выкидыша очень высок; лучше перестраховаться.

— Может, я все-таки останусь? — Мередит скривила капризную гримасу, уже стоя на пороге нашего дома — полностью готовая к отправлению в больницу. — Все эти капельницы, анализы… Боже, почему все так сложно?

— Лучше перестраховаться, — повторил я слова врача и подхватил сумку с личными вещами супруги: ванными принадлежностями, халатом, тапочками и прочей мелочью. — Дуглас, отстань, — шикнул я на пса, который с чего-то вдруг удумал кусать поднятую мною сумку.

— Через три недели будет УЗИ, — быстро смирившаяся со своей участью Мередит стремительно перескочила на следующую тему. — Узнаем пол.

— Так быстро? Круто, — отворяя перед женой дверь, бросил я.

— Быстро? По-моему, эти восемь недель тянутся целую вечность.

Итак, устроив Мередит в больнице, я впервые за долгое время остался абсолютно один в доме. Шальная мысль пригласить некоторых друзей и отметить мое скорое отцовство скользнула вдоль моего черепа, но я поспешил отогнать ее. В последнее время мне все труднее и труднее давались те утра, что случались непосредственно после гулянок, и я счел разумным ограничить потребление алкоголя. А пить пиво, закусывая чипсами… Нет, подобные полумеры не для меня. Либо я абсолютно трезв — либо в беспамятстве сплю, укутавшись в ковер.

Впрочем, когда дело касалось колес, я не был столь категоричен. Я закидывался определенно реже и в меньших количествах, чем делал это, скажем, в старших классах — но все же не мог окончательно слезть. Оправдывал это тем, что спина моя до сих пор побаливала, и клялся самому себе, что перестану сразу же, как окончательно восстановлюсь. При этом явственно понимая, что случится это, вероятно, очень нескоро.

— Слезай ты с этого дерьма, — Эрик Стоун, пришедший ко мне в гости в компании с парой баночек окси, заложил руки в карманы. — Сколько лет ты уже на этом сидишь?

— Я делал большой перерыв. Почти на пять лет, — высчитывая нужную сумму за предоставленные Эриком услуги, сообщил я. — Это все из-за обезболивающих. Опять чердак поехал.

— Какой ты нежный, — засунув отданные ему деньги в свой карман, Эрик обвел взглядом убранство нашей гостиной.

Пока Мередит была в больнице, я решил устроить сюрприз к ее возвращению домой. Давно хотел отремонтировать ту комнату, в которой валялся безжизненным овощем в недалеком прошлом: выкинуть эту жуткую кровать, на которой пролежал бессчетное количество часов, сорвать с окон линялые занавески, ободрать выцветшие обои. А тут и повод сам собой всплыл: нужна детская.

— Хм, — Блейк чесала подбородок, помогая мне выбирать новые материалы для отделки стен. — Я бы взяла эти, — ткнула она пальцем в аляповатые обои со сказочными паровозиками, что держали свой путь вдоль солнечной полянки и везли всякую косоглазую живность: взъерошенных лис, слабоумных зайцев и обдолбанных медведей. Щедро рассыпанные по полянке цветастые мухоморы будто бы были призваны передать посыл: «Дети! Галлюциногены — это круто!»

— Не знаю, — я качнул головой в сомнении. — Вот смотрю я на эти обои — и, кажется, что кислоты недавно сожрал. Представь все стены в такой херне.

— Детям нравятся яркие картинки: чтобы деталей много, которые можно рассматривать, чтобы сюжетно… И не так уж все плохо, — Блейк задумчиво повела плечом.

Я не стал возражать: за тем сестру сюда и привел, чтобы она избавила меня от мук выбора.
И, закупив все необходимое для ремонта, я пригласил Эштона и Джейсона — переклеить обои и вечером, когда все закончим, посмотреть трансляцию футбольного матча. Участвовала как раз та команда, которую в недавнем прошлом Джейсон, ныне профессиональный футболист, променял на более престижную — «Нью-Йорк Ред Буллз». Слышали, может быть.

— Гребаный стыд! — во время трансляции Джейсон, чуть ли не падая с дивана, хватался за голову. — Хорошо, что я оттуда свалил, ребята. Хорошо, что я оттуда свалил… — он, тем не менее, быстро приходил в себя и вновь запускал свои загребущие руки в емкость с чипсами. — Ну что за зоопарк, ну е…

— Да захлопни ты хлебало, — рявкал на него Эштон, не отрываясь от происходящего на экране — мячом как раз завладел бывший коллега Джейсона. — Мы уже поняли, что ты — красавчик, а они — дегенераты кривоногие.

— Да, именно так, — Джейсон, выкатив грудь колесом, по-царски развалился на диване.
Словом, небольшой косметический ремонт был сделан. Мебель, однако, мы с Блейк решили пока не покупать. Я подумал о том, с каким трепетом Мередит относится к цветовым сочетаниям и стилистическим решениям — даже посуду и бумажные салфетки она всегда выбирала только исходя из общего убранства дома. Именно поэтому, боясь ненароком не ранить эстетические чувства моей жены, я решил отложить вопрос о наполнении будущей детской.

Вскоре Мередит выписали — повеселевшую и значительно поправившую свое здоровье. Она, конечно, не упустила шанса поворчать: мол, за всю свою жизнь не сдавала столько анализов разом, а под капельницей так и вовсе ни разу не лежала. Но все больничные неприятности быстро забылись, и на несколько недель наступило поистине блаженное время. Мы заставили комнату будущего ребенка мебелью, купили коляску и погрузились в приятное ожидание.

— Я думаю, будет мальчик, — сообщила мне Мередит, поглаживая мои пальцы, переплетенные на ее подрастающем уже животе.

— Завтра узнаем, — я прижался ртом к ее ароматной макушке — в тот день жена пекла печенье, и даже ее волосы пахли теперь крайне аппетитно.

— Ты думал над именем? Я, знаешь, хочу назвать его… Мама говорила мне, что моего отца, ну, настоящего… звали Теодор. Редкое сейчас имя, конечно, но…

— Ты говорила с Меган о настоящих родителях? — большими пальцами я выводил кружок вокруг пупка Мередит.

— Когда-нибудь нужно было это сделать, да? — она усмехнулась — немного нервно. — То, что их убили посреди нашей гостиной — это я и без того знала, но кто они, чем занимались… Решилась спросить только недавно. Мой отец был профессором истории, представляешь? Преподавал в Йельском — подумать только. А мама… Мама была его студенткой, — жена вновь усмехнулась, тычась ногтем в мою ладонь. — У них разница была в четырнадцать лет.

— Не дурно, — я выгнул рот уголками вниз. — Теодор, говоришь?

— Угу, — жена прильнула ко мне ближе. — Теодор. Тео.

Уже на следующий день УЗИ подтвердило наши предположения. У меня должен был быть сын. Теодор.

У меня — и сын по имени Теодор. Странно звучит, черт возьми.

Чуть позже наступила следующая фаза. И опять не самая легкая. У Мередит вновь начались проблемы со здоровьем. Только уже иного рода.

— Боже… Тебе не кажется, что я ужасно отекла? — жена придирчиво рассматривала свое лицо в зеркале. — Я не ем слишком много. Откуда во мне столько лишней воды?

— Да все нормально, — я действительно не видел в ней особых изменений, кроме округлившегося живота. — Тебе кажется.

Но отеками (которых я, впрочем, и не замечал) неприятности не ограничились. Постоянная слабость придавливала мою жену к кровати; она жаловалась на головокружение и «искорки» в глазах. Ее изводила жажда, мучила бессонница… Словом, что-то явно пошло не так. И с каждым днем состояние Мередит только ухудшалось.

Врач, бросив в нас с женой незнакомое мне слово, поставленный им диагноз, порекомендовал вновь вернуться в больничные стены. Мередит лишь мило улыбнулась в ответ на это предложение; но стоило нам покинуть кабинет доктора — схватила меня за рукав и сказала категорично: «я больше не лягу в больницу».

Я пытался воззвать к ее здравому смыслу, просил позаботиться о себе, о ребенке — но она не желала меня слушать. И в конце концов добилась своего: не без подкупающих аргументов разряда «мне будет без тебя одиноко, я хочу, чтобы ты был рядом» и слезных сцен, разумеется.
Слезные сцены, кстати говоря, стали теперь частым явлением. Мередит порой плакала, казалось, без какого-либо повода: сидит, казалось бы, читает книгу — и тут вдруг захлопнет ее, скривит губы, сведет брови, и… Уже через минуту — красное лицо, слезы ручьем и максимальная степень отчаяния. Иногда, конечно, супруга и пыталась объяснить, что же так огорчило ее на этот раз; но выходило не особо внятно: лишь какие-то заикания, судорожные вздохи и невразумительные мычания.

Как же это мало походило на картинки из интернета с улыбающимися дамами на сносях — которые неизменно цепляли на свои розовые животы бантики и блаженно жмурились, когда их мужья эти животы наглаживали…

Я не знал, что делать. Внутри моей головы все чаще сталкивались в пылких спорах два меня — «я — здравомыслие и прагматичность» и «я — сентиментальность и сострадание». Первый «я» -поразительно похожий на моего отца — брызгал слюной и тряс кулаком: настаивал на том, что Мередит давно пора отправить в больницу и предоставить право решать ее проблемы профессионалам. В его аргументах звучали такие замечательные и правильные слова как «безопасность», «гарантии» и «необходимость». Второй же «я», забившись в уголок, кружевным платочком вытирал сопли и слюни и растекался в такие фразы как «она такая беспомощная сейчас», «ты ей нужен», «посмотри, как она льнет к тебе! она когда-нибудь вообще была так нежна с тобой?..» Я пытался заткнуть рот этому слюнтяю очевидностями разряда «здоровье — важнее» и «ты становишься слабаком!», но это не работало. Потому что из-под кружевного платочка вдруг показывалась лукавая, сатанинская усмешка: «она — вновь полностью твоя; смотри, как она слаба теперь! будь ее единственной опорой — и она никогда не больше не посмеет смотреть на тебя свысока, никогда больше не попрекнет тебя тем, что дала тебе в долг то, что невозможно возвратить…»

Вот так всегда — за наспех наставленными декорациями сострадания и милосердия прячется дешевый эгоизм. Насколько нужно быть тщеславным, чтобы променять здоровье близкого человека на чувство собственной значимости?

Впрочем, это все лирика. А голый факт в том, что в один «прекрасный» день организм моей беременной жены решил перечеркнуть все наши светлые надежды на полноценную семью.

Я видел много крови — в совершенно различных обстоятельствах. И никогда не думал о том, что вид ее — вид крови — может меня напугать.

Но я ошибался.

Видеть, как истекает кровью женщина, которая носит твоего ребенка — это очень страшно.