27 глава. часть 2

- Что, доктор Эванс? «Рассказ о мальчике по имени Марк» же. Следую всем принципам успешных писателей. Яркие образы, гипертрофированные эмоции, немного эротики. Что вам не нравится? – все более уловимое раздражение дрожало в голосе Марка низкой вибрацией. 

- Просто… да вы понимаете, что это – не плод вашего воображения? Во всяком случае, не в полной мере. Ну не может такое просто спонтанно возникнуть в сознании, понимаете? Честное слово, мне пока непонятно, что послужило причиной всех этих… воспоминаний, но я правда хочу понять. Очень. 

Я оставила где-то внутри себя продолжение реплики: 

«Чтобы понять, какого черта все это транслируется в мою черепную коробку». 

- Не думаю, что у вас это выйдет, - едко улыбнулся Марк. 

- Почему? – искренне расстроилась я такому заверению – вернее, вере Иствуда в то, что мы не сможем докопаться до сути ситуации. – Просто… давайте дальше, и… Я буду спрашивать вас о Мередит, как о реальном человеке, окей? Во избежание путаницы. 

Марк выразительно передернул плечами, словно бы говоря «да хоть голая станцуй – плевать мне на тебя». 

- Хорошо, - сглотнула я. – И вот это ваше желание… желание причинять боль. Вы же наверняка не всегда могли его сдерживать? – задавая свой вопрос, я, естественно, думала о том эпизоде с горячим вжиманием тела Мередит – моего – в стену, что не так давно всплыл в моих нездоровых снах. 

- Я причинял боль другим. Боксерской груше, тупым кретинам из школы, себе… 

- Себе? 

- Потом об этом, - отмахнулся от меня Марк. – До определенного момента, максимум, что я мог сделать Мередит – гребаная щекотка. Знаете, это была такая лайт-версия того, что мне хотелось. Я зажимал ее на диване во время просмотра фильма, щипал за задницу, кусал за уши и все такое, - поморщился он с некоторой щепоткой веселья во всем выражении лица – словно бы вспоминать эти эпизоды для него было и забавно, и немного стыдно. 

- Кусал за уши? – а вот тут я уже улыбнулась. 

- Нет, серьезно. Вы там поэкспериментируйте со своим архитектором. Мередит вся гусиной кожей покрывалась и дергалась, будто я ей электрический заряд по телу пустил. 

«Я все это к тому, что возможностей плавно перевести все эти невинные радости во что-то погорячей у меня была масса. Но меня словно сковородкой по голове кто-то долбанул. Я только и мог что тяжело сопеть Мер в затылок, когда она, лежа рядом, прижималась задницей туда, куда прижиматься не нужно. 

Что я только, черт меня дери, не делал: представлял дохлую кошку, которую на прошлой неделе видел у мусорных баков, решал в уме задачки по физике, которые нужно завтра сдать… В общем, гнал любые мысли о ее горячем рте и сиськах, очертания которых мне даже представлять не надо было. (Она считала нормальным натягивать на себя одну лишь хлопковую майку – а ты, Марк, давай, посчитай трещины на потолке и ворсинки на ковре.) 

И она все равно продолжала считать, что мы с ней так «дружим». Не знаю, может, ей представлялось, что Джейсона, к примеру, я тоже порой нежно покусываю за загорелую шею – от переизбытка дружеских чувств, разумеется. 

Она считала нормальным ходить передо мной в трусах, спать со мной в одной кровати… Вела себя, знаете, как… как кошка. Эти пушистые засранцы знают, что вы не посмеете их отогнать, приди им в голову удостоить вас своей компанией. Так и Мередит: без каких-либо слов, без какого-либо выражения на лице – приходила и заваливалась на меня, пока я, лежа, читал учебник или что-то вроде. И я, зная, что опять буду сгорать от грязных мыслей и проклинать самого себя, все равно позволял ей быть ближе, чем нужно. Позволял себе быть ближе, чем нужно. 

Было в этом что-то мазохистское. В этом прощупывании границ дозволенного. Вроде как достигаешь конкретного предела и краем глаза заглядываешь в область запретной зоны. Чтобы представить «а как оно могло быть, если…» 

Словом, это был гребаный ад. 

Горячий, томный, где-то на грани эйфории и отчаяния. 

Ад, пахнущий не серой и горящей плотью, а имбирем и клубничным шампунем».