37 глава. 2 часть

«Не знаю, что выбрать в качестве завязки ко всему тому, что я собираюсь сказать. В моей голове все события, что вместились в те жалкие три дня, о которых дальше пойдет речь, слепились в какую-то невразумительную и немного сюрреалистичную кашу. 

Начнем с того, что мне понадобились кое-какие бумаги, чтобы предоставить их для получения повышенной стипендии. Ну, знаете, как это бывает: без бумажки ты хрен докажешь, что имеешь право выжать из государства немного денег. А вести дела бумажные мы с Мередит были еще не очень привыкшие. В силу относительно недавно наступившего возраста полной юридической ответственности и пока еще отсутствующего опыта столкновения с госаппаратом. (Того самого, когда ты впервые осознаешь, что без нужной справки и дерьма собачьего не стоишь.) Абсолютно вся важная макулатура хранилась у нас в одном большом ящике: документы об аренде дома, какие-то оплаченные счета, медицинские страховки… В общем, мне пришлось залезть в этот совершенно бессистемный ларь бумажного хаоса и кошмарных снов педанта. 

И что я вижу. Посасывая порезанный об особо острую бумажонку палец, я наткнулся на одну занимательную справку, выданную Мередит около полутора лет назад. 

Процесс обсасывания пальца как-то сам собой заглох — потому что рот мой скривился в какую-то невразумительную фигуру. 

Я узнал, что полтора года назад Мередит делала аборт. 

Первая мысль: «Кто этот козел, который сделал Мер ребенка? Я найду его и заставлю сожрать собственные же яйца». 

Вторая мысль: «Полтора года назад… 

Стоп. 

Так ведь это я — этот козел». 

Внутри как будто умерло что-то. И это мертвое, склизкое и инородное захотелось выплюнуть. Но оно не хотело так просто выходить — сжалось где-то у глотки, навалилось изнутри на ребра, ударило в сердце тяжелым апперкотом. В голове словно бы вакуум разверзся; и среди этой свистящей, сосущей пустоты полоскалась одна лишь мысль: «если это не чертова ошибка — черт меня дери, только бы это было ошибкой — я убью ее». 

Мне было банально обидно. За то, что Мередит так ловко обошла мое мнение в этом вопросе и расправилась с моим ребенком по своему усмотрению. А раз она пренебрегла моим голосом и вообще не ввела меня в курс дела, к которому я имею непосредственное отношение, то, выходит, значимость моя для нее где-то на уровне собачьего дерьма у края обочины. Не то чтобы я смел надеяться на что-то более мне льстящее, однако умолчание об уничтожении того, что было частью меня, черт возьми, было уже… по-человечески, что ли, как-то непорядочно. Как минимум. 

В тот же день я решил обозначить для Мер мою осведомленность. Но не решил, каким образом именно. Поэтому, замерев шагах в пяти от нее, закинувшей ноги на стол, чтобы накрасить ногти на них, секунд пять я тупо пыхтел и хлопал глазами. 

Мередит, обернувшись, бросила на меня непринужденный, совершенно невыразительный взгляд — абсолютно такой же бросают на неодушевленный предмет мебели. Рот ее, с красно-воспаленными, запекшимися губами, был слегка приоткрыт: у нее в тот день была легкая простуда, и веснушчатый нос ее плохо всасывал воздух. Набрякшие веки ее тяжело, лениво висели над уставшими глазами; и я с каким-то странным чувством поймал мысль о некотором призрачном сходстве Мередит с моей матерью. 

— Тебе чего? — осевшим, с назальным призвуком, голосом спросила она не слишком дружелюбно. 

В эту минуту она вновь смотрела на меня так, словно… словно я не к месту. Ни в данной комнате, ни в ее жизни вообще. И мне отчего-то показалось унизительным высказывать ей свои претензии. Я лишь сдавленно выдохнул, засадил тыльной стороной ладони в дверной косяк и пробурчал себе по нос: 

— Сука. 

И, не смотря на Мер, свалил в свою комнату — закинуться чем-нибудь и постараться забыть о всей этой ситуации. 

И вот на этом месте, пожалуй, стоит упомянуть, что тогда у нас Лив временно проживала: в ее квартире травили каких-то гадов, и находиться в этой газовой камере едва ли было возможно. С Мередит у них постоянно случались какие-то стычки; вернее, не проходило и три часа без того, чтобы Мередит не изобрела бы какую-нибудь претензию. То Лив долго душ занимает, то мы с ней слишком громко ржем, то слишком громко трахаемся… 

Но я вообще не об этом начал. Спустя дня два-три после того, как я узнал об аборте, Мередит уже с утра куда-то пропала. Видимо, задолбал я ее с этими моими выкатывающимися от злости глазами и трущимися друг о друга челюстями. А именно так я реагировал на каждое возникновение Мер в поле моего зрения — но по-прежнему не мог ничего вразумительно сказать ей касательно моих претензий. Только сопел, хрипел и трясся от желания сдавить ей горло. 
Ну так вот. Уже был поздний вечер, а Мередит все так же не было в пределах дома. Лив же внезапно начала набивать огромную сумку — собралась возвращаться к себе. 

— Почему так внезапно? Вроде как еще утром ты съезжать не собиралась, — сидя на краю кровати в какой-то неловкой позе, я наблюдал, как Лив пытается застегнуть пузатый и совершенно не намеренный застегиваться чемодан. 

— Про какое утро ты говоришь, если ты ушел вчера вечером и вернулся сегодня после обеда? Помятый и воняющий чужой промежностью, — Лив состроила хитрую гримасу разряда «все я про тебя знаю, грязный извращенец!»; застежка же на ее чемодане поддалась натиску, и бегунок с металлическим «вж-ж» поехал по молнии. 

Я машинально принюхался к своему плечу — хоть уже и успел принять душ и надеть свежую кофту. 

— Ну и? — убедившись, что воняю только стиральным порошком, пожал я плечами. 

— Да просто, черт, — Лив, с досадой отметившая зажеванный застежкой и теперь свешивающийся этаким дразнящим языком изо рта чемодана красный рукав, махнула на эту неопрятность рукой, — шикарно ты устроился, О’Райт. И я у тебя под боком, и местное женское население ты вниманием не обделяешь, а… Мне-то все равно, ты знаешь, а девочка же влюблена в тебя, скотина ты этакая, — она посмотрела мне в глаза выразительнейшим образом. 

— Э-э-э… какая девочка? — я совершенно искренне не догнал, о чем речь. 

— Так, я, кажется… забыла трусы с веревки снять, — Лив вдруг звонко щелкнула пальцами, абсолютно проигнорировав мой вопрос, и убежала куда-то в сторону ванной. 

Словом, полчаса — и Лив, невзирая на мои предложения отложить переезд на утро, готовилась к отбытию. Вызвав такси, она, отвергнув мою помощь, сама схватила чемодан и поволокла его за пределы дома — ожидать машину у обочины. Я, пошаркивая, поплелся за ней — с неловким чувством своей бесполезности и ненужности. 

Стояла поздняя весна; ночной воздух был свеж, а налитое синью небо безоблачно. Неудивительно, что Мер где-то шатается, подумал я. С кем она шатается — вопрос был принципиально другой. И его я намеревался выяснить сразу же, как провожу Лив. 

Но стоило нам с последней оказаться у дороги, я решил, что попытаться выяснить этот интересующий меня вопрос можно и сейчас. В конце концов, Лив была дома, когда уходила Мер, а я пытался отвязаться от барышни, с которой провел ночь, в десяти километрах отсюда. 

— Знаешь, судя по тому, как она хихикала, договариваясь о встрече по телефону… Ох, весна — пора романтики… — протянула Лив, издевательски похлопав глазами. 

И как-то мне не понравился этот ответ.