40 глава. часть 4
Я, кажется, читал что-то — что-то из философских книжек моей жены, вроде —, и так меня утомило это чтение, что я начал потихоньку отключаться. И вот, сам не заметив, как это произошло, я уже на своих двоих — вполне работающих — стою в каком-то затемненном месте. И тут из сумрака появляется Мередит. На лице ее — улыбка, обещающая мне самые что ни на есть… Словом, какая же потрясающая функция существует у нашего мозга — показывать нам сны!
И, проснувшись, все еще находясь под большим впечатлением от увиденного и ощущенного во сне, я понял, что… Что что-то не так.
Вернее — что-то, наконец, так, как оно и должно быть.
И точно. Я открываю глаза, и…
Черт возьми, обычно воскрешение умерших конечностей начинается с того, что пальцы вновь обретают чувствительность, шевелятся потихоньку… Мой же путь к выздоровлению начался со стояка.
Кто бы, черт меня дери, сомневался, какая часть моего тела первой захочет сказать мне «привет!»
В тот же вечер мы с Мередит попробовали как-то… отметить это событие. Конструкция между моих ног была не слишком-то устойчива, да и я до сих пор мог разве что лежать пластом, но, знаете, мы с женой, не имевшие возможности нормально потрахаться уже больше месяца, рады были любой возможности. Вне сомнения.
— Ты… тебе точно не тяжело? — шептала Мередит, боясь оказать на меня хоть какое-то давление и еле касаясь моей груди ладонями.
— Точно, — шипел я, сгорая от нетерпения и пожирая обнаженное тело своей супруги голодным, безумным взглядом. — Да ты… р-расслабься ты, наконец, — я сжал ее ягодицы в руках.
Несмотря на некоторые сложности, много времени все это действие не заняло — слишком уж мое тело соскучилось по горячей плоти моей жены.
Буквально через несколько минут, когда волна слепой похоти отхлынула от моего мозга и мягкое и теплое спокойствие легло на мои плечи, я осознал, что… Что с тех пор, как я последний раз видел Мередит обнаженной, она здорово отощала: тонкие мышцы обозначились четче, коленки заострились, тазовые кости стали резче.
Немало соков я выпил из нее всего лишь за месяц — вот я это к чему.
И вот она, сидя на краешке кровати, натягивает на нагое плечо бретельку своего хлопкового платья; я вожу по ее тонкой коже большим пальцем, ощупываю твердые позвонки, маленькую лопатку… И понимаю, как же, черт возьми, я облажался.
Мередит, небрежным жестом откидывая волосы на одно плечо, поворачивает ко мне лицо. И даже желтый свет настольной лампы не может скрыть ее мертвенную бледность и синеву темных кругов под ее глазами.
— Прости меня, — говорю я, впервые осознав необходимость извиниться за все те страдания, что причинил ей. Впервые осознав все те страдания, что причинил ей. — Я должен был тебя послушать.
Мередит какое-то время смотрит на меня молча, и этот ее взгляд из-под устало опущенных ресниц причиняет мне почти физическую боль.
— Это уже не важно, — кончики ее теплых пальцев вскользь касаются моего лба — смахнуть неприлично отросшие волосы. — Это все уже не важно».