37 глава. 4 часть
— Посто-ойте, — я прищурила один глаз в некотором сомнении и позволила себе не самый изящный жест — уверенно ткнула в направлении Иствуда пальцем. — Ваши родители живут и здравствуют в данный момент, а… Вам было двадцать или около того, вы говорите?.. То есть, в вашей памяти ваши родители погибли около…
— Шесть лет назад. Почти семь, — окончил мою реплику Иствуд, лицом своим не выражая совершенно никаких эмоций — кроме разве что легкого намека на скуку в приспущенных веках.
(Впрочем, будучи уже немного знакомой с молодым человеком и с тем, какие механизмы психологической защиты для него приоритетны, могу утверждать, что скука эта была скорее напускной.)
— То есть, получается, что вы своих родителей все эти шесть-семь лет, по сути, и не видели? — мои брови автоматически вздернулись.
— Не считаю это упущением, — бросив куда-то в пол пустой взгляд, Маркус пожал плечом.
— Вы ведь врете сейчас, — я произнесла это совсем негромко — стараясь, чтобы в моем голосе звучало больше понимания, чем осуждения.
— С чего такие выводы? — ледяной взгляд кристальных глаз оказался прямо на моем лице.
— Я с вами не первый день знакома.
— Отстойная аргументация, доктор Эванс. Но, ладно, я… действительно слегка преувеличиваю степень своего равнодушия, — Иствуд, поджав губы, чуть качнул головой. — Редкий человек скажет «ну… окей» в лицо смерти, знаете. Конечно, я был потрясен. Но это не было связано с тем, что… Ну, вы в курсе, как оно бывает. Смерть часто «отбеливает» память о человеке — мертвого как-то уже неловко ненавидеть и вообще думать о нем плохо. Со мной этого не случилось. Мои сожаления были иного разряда.
— Какого же?
«Только когда мои родители погибли, я осознал, что до этого момента, до их смерти, во мне оставалось что-то вроде… надежды? Надежды на то, что я смогу как-то повлиять на их мнение обо мне. Пусть не сейчас — но в будущем. Когда окончу университет, найду работу и вообще как-то состоюсь в этой жизни. Тогда я смог бы крикнуть им в лицо: «Видите! Я не бесполезный кусок дерьма! Я нормальный человек! Такой же, как и вы! Не ненавидьте меня, мать вашу!»
Но у меня ничего не вышло. Между нами так и осталась эта недосказанность, нерешенность — неповоротливой константой повисла вне времени. Момент был навсегда упущен. Ожидаемого мной светлого «будущего» так и не случилось. Оно, даже и не осуществившись в настоящем, каким-то невыразимым способом вмиг стало прошлым. Словно бы песок сквозь пальцы убежал.
Я был слишком сфокусирован на каком-то невнятном, призрачном будущем вдали и упустил настоящее. Что мешало мне выключить мудака и первому пойти на встречу родителям? Отсутствие козыря в рукаве в виде какого-то положения в обществе? Едва ли.
Просто мне казалось, что у меня еще много времени. Но его никогда и не было.
Времени попросту нет. Может, и есть какая-то доля правды в тех философских воззрениях, что утверждают, будто все стоит на месте, и все бытие — это бесконечно длящийся миг «сейчас» Ни прошлого, ни будущего. Одно липкое, вязкое настоящее.
Так к чему я это все. Смерть близких людей взрывает твой привычный мирок. И нужно какое-то время, чтобы из руин мирка этого вновь собрать что-то более-менее прочное. А я не самый искусный зодчий. Я предпочитаю просто прятать обломки от чужих глаз. Да и от своих тоже. Ясность собственного зрения эффективнее всего корректируется водкой и оксиконтином.
Так что вам не составит труда угадать, что я намерился делать, стоило нашему с Мег разговору закончиться, а моему телефону оказаться разбитым о стену. Запинаясь о собственные ноги, я потащился из комнаты Мер в свою — взять деньги и уйти куда-нибудь прочь из дома.
Мне нужны были люди, нужно было окружить себя шумом и движением. Нужно было уйти. Дом, слишком привычный, стал мне вдруг отвратителен. Еще пять минут назад я, находясь здесь, думал, что мои родители живы, что все в порядке. И вещи вокруг были просто вещами.
Но стоило мне осознать случившуюся смерть, и изменилось все. Кроме этого гребаного дома, кроме этих вещей.
Мне-то казалось, что все вокруг должно было рухнуть в ту секунду, когда я узнал о гибели родителей — но нет. Все осталось прежним, совершенно неизменным. И этим самым словно бы умаляло значимость случившегося. Весь этот дом словно бы говорил «Эй, я — груда кирпичей и дерева, и мое существование и то более стабильно, чем существование того комка плоти и крови, что зовется человеком! Тоже мне, царь природы…»
Мне казалось, будто все вокруг ополчилось против меня. Захотелось бежать.
Оказавшись в своей комнате, я выгреб из ящика стола всю имевшуюся наличность и высыпал себе в карман; нашарил в прикроватной тумбе окси.
А ведь Мередит куда-то исчезла, подумал я, стоя перед тумбой на коленях и размельчая таблетки на ее поверхности.
Гулко тикали настенные часы. Сердце колотилось где-то в желудке.
Ну и плевать, подумал я, втягивая порошок. Тупая сука. Пусть катится.
Стены моей комнаты, казалось, начали подступать ближе; темнота разлилась по полу, сгустилась в углах, пульсировала у потолка. Становилось тесно и душно. Вещи мешали. Своей фундаментальностью и недвижимостью.
Я не смог больше этого вытерпеть. Вцепился в тонкое горло торшера, переломил его пополам. Раздавил ногой хрупкое стекло лампочки. Оторвал от земли тумбу — книги с глухим звуком ударились о пол; перевернувшуюся пепельницу вырвало окурками и пеплом — и швырнул в письменный стол. Опрокинул шкаф с книгами и особо толстые учебники распинал по углам.
Заметив свое отражение в зеркале — дикие глаза потемнели, рассеченная бровь распухла — я вытер рукавом пот и кровь с лица. Но менее отвратительно от этого выглядеть не стал.
Я замахнулся и всадил кулак в зеркало. Стекло впилось между пальцев, разодрало кожу костяшек. По всему телу пробежался заряд приятной дрожи.
Я ударил еще раз. И еще раз. Пока собственная рожа напротив не разбилась и не осыпалась звонким градом на пол.
После этого — я выкатился на улицу.
Влача ноги вдоль дороги, я не знал, куда иду. Мимо с шорохом шин скользили автомобили. Глаза мои не могли поймать фокус. Гравий ритмично пульсировал под моими ногами. Смазанные огни придорожных огней липли к сетчатке.
Я начал терять ориентировку в пространстве — переборщил с количеством таблеток, вероятно. Неловко покачнувшись, выбросил в сторону руку — поймать машину. Меня подобрал старенький фольксваген.
— Мужик, ты… Знаешь, где клуб? Ну этот, в подвале… — бормотал я себе под нос, отсчитывая определенную мной самим сумму за поездку. — У меня там друг работает… Да бери ты, бери! — настойчиво совал я помятые купюры отказывающемуся от оплаты водителю.
Дорога до клуба была недолгая. Автомобиль шел довольно плавно. Но паршиво мне было так, словно нахожусь я внутри работающей бетономешалки. Тошнота плескалась в желудке; конечности немели и дрожали. Сжавшись у дверцы, я желал только, чтобы меня поскорее выплюнуло из салона авто на свежий воздух.
«Они ненавидели меня. Умирая, они ненавидели меня».
«Они правы. Правы. Всегда правы.
Были всегда правы».
Наконец, мы прибыли в пункт назначения. Выпростав свое тело из автомобиля, я потащился по знакомой дорожке. И на знакомые звуки: музыка грохотала в ночном небе, разрывалась тяжелыми басами в груди.
Поворот в небольшой дворик, через выкрашенную в черный решетку. Еще пара шагов — и я на месте. У обитой стеганой кожей двери; в мерцающем ореоле тусклого фонаря.
Был выходной, и в клубе собралась куча народу. Этого я и хотел: потеряться в толпе и утонуть в грохоте.
Плотно набитое разгоряченными, потными телами помещение дало мне эту возможность. Я стал облеплен людьми со всех сторон. Поплыл сквозь вязкую людскую массу. Музыка хлестала в уши.
— Ты… черт, что с тобой? — Эштон Смит, мой старый приятель и бармен фигурирующего здесь заведения по совместительству, бросил на меня мрачный взгляд. Блик, отскочивший от шейкера в его руках, прилетел мне в глаз. Я поморщился.
— Со мной? — я тяжело плюхнул локти на барную стойку и разыграл гротескное удивление вопросу друга. — Со мной все просто, знаешь, превосходно.
Скептический взгляд Эштона пробежался по моим порезанным рукам, запнулся о мою рассеченную бровь.
— С кем сцепился? — ему пришлось возвысить голос: музыка вновь затопила зал.
— Разве это имеет значение? Суета сует! — продекламировал я выдержку из Екклесиаста, возведя глаза в потолок. — Ссадиной больше, ссадиной меньше. Зато мы живы и — почти — здоровы. Мы с тобой. А кто-то берет и умирает. Странно это, да? Мы с тобой живы, а кто-то — нет. Что такое ссадина, когда люди берут и умирают, скажи мне? — сардонический смех разодрал мою глотку.
— Дай угадаю! — прокричал Эштон. — Кокаин?
— К черту кокаин! Водки мне дай! — истолковал я его вопрос совершенно неверно.
Уже через минуту я грустно надирался за шатающимся столиком. Хлестал водку, как минералку. Холодная, она выжигала меня изнутри; ласкала стенки пустого желудка.
Я понял, что страшно голоден. Но тем было и лучше: мне хотелось опьянения резкого и глубокого.
И оно наступило. Клуб закачался, словно подхваченный штормом корабль. Свесив голову, я начал отключаться.
Но отключиться окончательно не вышло.
— Какие люди! — прогромыхало вдруг у моего уха. — Маркус О’Райт. Физик-теоретик!
Я разлепил грузные веки. Усыпанные каким-то блестящим дерьмом сиськи — первое, что я увидел.
— Но-но-но, я бы попросил: физик-ядерщик, — булькнуло в моей глотке.
— Кто тебя отделал так, ягненочек? — донеслось откуда-то сверху: выше уровня блестящих сисек.
— Ягненочек? Ты серьезно? — я, наконец, поднял глаза.
За этим малейшим усилием последовала тупая боль где-то на поверхности черепа. Я поморщился. Но участливую обладательницу третьего размера опознал.
Она работала здесь, в клубе. Танцевала в коротких шортиках по выходным. Эштон как-то представлял нас друг другу. Мы выкурили несколько сигарет вместе и посмеялись над культом худу, что так популярен в ее родных местах. Но имя ее я забыл еще на первой минуте знакомства.
— Скверно ты выглядишь, физик-ядерщик. И наверняка ужасно хочешь спать. Не позвонить ли нам твоим друзьям, чтобы забрали тебя? — она поставила локти на столик, и грудь ее стала выглядеть еще приятнее для глаз.
— Куда меня забирать? Некуда меня забирать, — буркнул я и придвинул почти полую бутылку водки ближе — будто бы у меня ее собираются отнять. — Мне везде одинаково дерьмово. Где бы я ни был — везде буду я, понимаешь?
— Не самая плохая компания.
— Ты меня плохо знаешь.
Но в одном моя безымянная знакомая все же была права. Спать мне действительно хотелось очень. Поэтому, наплевав на собеседницу, я уткнулся макушкой в стену и закрыл глаза.
— Слушай, может, ты хотя бы проветришься? — мягкая ладонь коснулась моей руки. — Или, может, поесть тебе чего принести? Или… давай кофе?
Словом, девушка явно почувствовала себя ответственной за мое состояние. От еды и кофе я отказался, но отправить себя на свежий воздух позволил. И в качестве местности, где концентрация свежего воздуха довольно высока, выбрал крышу здания. И идти далеко не надо, и кофе предлагать там никто не будет.
Теперь мне уже не хотелось быть среди людей. Не хотелось вообще быть. Хотелось только заснуть и забыться.
Еле вскарабкавшись по ведущей на крышу лестнице, я нашел уютный закуток за вентиляционной трубой и опустился на холодный пол. Благодаря высоким кирпичным парапетам по периметру, местность получалась довольно уютной. Я подумал, что не против провести здесь ночь. Еще несколько глотков водки — и холодный рубероид покажется мне пуховой периной.
То, что клуб закроется под утро, и я могу проспать его закрытие, я, однако, не принял во внимание. Впрочем, не так уж это было и важно.
«Красивое небо, черт возьми», — подумал я, бросив взгляд на россыпь белых точек над моей головой.
И отрубился.
Ненадолго, впрочем.
Уже через секунду, как мне показалось, в ночи раздался мучительный вопль.
Звучало мое имя.
Я болезненно сморщился. Хотелось заткнуть источник звука. Но крик повторился.
— МАРК!
— Да какого… — прохрипел я, начиная уже злиться.
«Просто оставьте меня в покое. Разве я многого хочу?»
— МАРК! МАРК!!!
— Господи… — я уже возвысил голос. — Заткнись.
Я не знал, к кому обращаюсь. Да и все равно мне было. Кто бы то ни был, пусть катится в задницу.
Но скоро я выяснил. И спать мне резко расхотелось.
В нескольких футах от меня стояла Мередит; в одежде, которую и одеждой назвать сложно — вульгарный кусок дешевой ткани. Собранные в косу волосы растрепаны, голые ноги покрыты крупными мурашками. Стоит неуверенно — будто бы от малейшего дуновения ветра может упасть. На алеющем лице — смесь ужаса и скорби.
«Шлюха».
— П-почему ты не отозвался сразу? — давясь собственным дыханием, обратилась она ко мне.
В голосе ее слышался… Да, она определенно меня боялась. Очень.
— Я спал. Пытался, — буркнул я, с силой растирая глаза.
Она что-то там еще неразборчиво промямлила, щипая свои руки. Разобрать, что именно, я и не пытался.
Мередит, что уж там, была последним человеком, которого мне тогда хотелось видеть.
Все еще дрожа всем телом, она присела рядом. Опускалась она напряженно, осторожно — словно бы готовясь отпрянуть в любую секунду. А когда, наконец, опустилась, то, покусывая губы и теребя край своей ночной сорочки, направила на меня открытый, но опасливый взгляд. Она определенно чувствовала себя виноватой.
«Ну и какого черта ты делаешь — задницу отморозишь», — проглотил я реплику.
Но, судя по всему, то, что обтянувший ее зад лоскут — довольно сомнительная преграда между холодной кровлей и деликатными частями ее тела, Мередит не волновало. Она часто и шумно дышала и, смотря куда-то в пол, щипала себя за покрытые гусиной кожей бедра.
Наши молчаливые посиделки продолжались довольно долго. Я впал в некое подобие липкого транса и никак не мог представить, что когда-нибудь этот момент кончится. Казалось, мы с Мередит всегда будем в таком положении: рядом, но при этом бесконечно далеко друг от друга. Она всегда будет где-то рядом, но никогда — по-настоящему близко.
В любом случае, мы, можно сказать, связаны постоянством этого абсурдного положения по отношению друг к другу. Моя болезненная зависимость от той, что разрушает меня, преодолена не будет.
Так и с моими родителями. Их ненависть ко мне теперь вечна. Хотя можно ли вообще употреблять слово «теперь» в контексте разговора о вечности? Вечность предполагает постоянство. Их ненависть ко мне просто постоянна.
И когда я понял это, что какой-то знак константы присутствует в этом моменте, вдруг очень резко со мной случилось ощущение, что… Нет смысла ни в чем. Что вообще имеет смысл перед бесконечностью?
«Что такое ссадина, когда люди берут и умирают, скажи мне?»
Впрочем, и смерть человека — перед бесконечностью ничто. Если смотреть на мир, вселенную, в целом, то абсолютно все перед этой целостностью — ничто.
И, да, это я сейчас пытаюсь выразить словами идею… ничтожности человека в космосе, что ли. Но вы ведь понимаете, что в тот момент эта была лишь некая размытая мысль в моей голове, невнятный комок ощущений.
Но и того мне было достаточно, чтобы понять — что нет смысла в дальнейшем притворстве, в стыдливом молчании. Я слишком долго не говорил с Мередит. При существующей потребности с ней говорить. Ведь с родителями у меня была абсолютна та же ситуация.
Домолчался.