45 глава. часть 2

Мередит, укутанная в короткий халат, держала сжатую в кулак ладонь у груди и смотрела на меня прямо, открыто. Глаза ее влажно блестели; тонкие мышцы шеи были напряжены.

— Мне нужен мой ноутбук, — буркнул я спустя небольшую паузу — первое пришедшее мне в голову. Отчего-то резко захотелось представить все так, будто бы и не за самой Мередит я пришел. Будто бы и не нужна она мне вовсе.

В лице Мередит обозначилось удивление; все ее тело чуть расслабилось. Вероятно, она ожидала от получившего доступ в дом меня более агрессивного поведения.

— Проходи, — она освободила мне путь.

Дуглас тут же ткнулся мордой мне в ноги; я же, подцепив за ошейник, выставил его во двор. И закрыл дверь.

Мередит посмотрела на закрывшуюся дверь вопросительно. Но ничего не сказала — лишь поплотнее укуталась в халат и обхватила себя руками.

Я, не смотря в ее сторону, проследовал в гостиную — именно там оставлял свой компьютер последний раз. Спиной чувствовал, как жена плетется следом за мной.

Напряжение висело меж нами. Но я старался делать вид, будто бы его не чувствую. Подошел к ноутбуку, выдернул вилку из розетки. Подумал: «Ну и что теперь? Неужели так просто уйду?» Чтобы растянуть время, начал скручивать провода.

«Если она сейчас ничего не скажет, то я сам…»

— Я подаю на развод, — вонзилось мне в спину — будто бы нож меж ребер вошел.

Я отложил провод. Развернулся на месте.

— Что? — постарался спросить как можно более спокойно.

Мередит, смотрящая на меня застывшим взглядом, укусила себя за губу, тяжко выдохнула. Продолжила:

— Если ты не даешь согласия на…

— Я не даю согласия.

Супруга — пока еще супруга — легонько кивнула — будто бы и не ожидала иного исхода. Вязкая тишина растеклась по комнате. Лишь пес скулил где-то в саду.

— Тогда советую тебе найти адвоката, — смотря в пол, молвила Мередит, наконец.

Я же, напротив, — возвел глаза к потолку. Захотелось рассмеяться.

Ситуация была настолько абсурдной, что не верилось в ее действительность.

Я и Мередит… Мы с ней — и вдруг эта тупая игра в «мои люди позвонят твоим людям»… Неужели она всерьез хочет ввязать нас во все это?

Неужели она действительно хочет уйти от меня?

— Ты вообще понимаешь, что делаешь? — я стал к супруге ближе, почти вжался своим телом в ее хлипкое туловище — она, опустив пушистые ресницы, попятилась. — Ты осознаешь, что ты, черт тебя дери, делаешь, Мередит? — горячо шипел я, все надвигаясь на нее. — Ты слишком самонадеянная. Без меня тебе не выжить, — я схватил ее руку чуть выше локтя; упругий шелк халата скользнул в мои пальцы.

— Маркус, пожалуйста… — она попыталась отстраниться: ткнулась в мою грудь ладонью, отвела голову. Дыхание ее, учащенное, задрожало.

— Как ты собираешься существовать дальше? — цедил я сквозь зубы, прижимаясь к Мередит все плотнее.

Запах ее кожи, волос — я мог чувствовать его; но хотел чувствовать еще ближе, еще ярче. Хотел выпить этот запах, унести его с собой. Этот запах, что был для меня всем. Я не мог его потерять. Не был готов.

— Марк, не надо, — Мередит вся дрожала в моих руках — слабая, беззащитная, неспособная дать мне отпор.

В моих джинсах стало чертовски тесно.

— Марк, я не хочу, — выдохнула Мередит, когда свободная моя рука опустилась ей на талию, скользнула ниже. — Пожалуйста, — ее голос надломился, сломался.

— В чем проблема, Мередит? — проникая под подол халата, сжимая горячую плоть, хрипел я в ее лицо — чувствуя, как весь я твердею, напрягаюсь. — Разве для тебя проблема раздвинуть ноги? Тот парень из машины, он…

Лицо Мередит, бледное прежде, пошло красными пятнами. Сама она по-детски сжала губы, сдвинула брови — и попыталась вырваться из моих рук.

Но я не дал ей — лишь плотнее вжал ее хилое тело в свое.

Воздух вокруг, казалось, загустел; мои легкие жгло. Нижняя же часть тела будто бы огнем была охвачена.

Рука моя нащупала край кружевного белья; дернула с силой.

— Я не хочу тебя, Марк! — звонко гавкнула в мое лицо Мередит. Щеки ее были уже пунцовыми — в уголках глаз же блестела влага.

К слепому моему желанию добавились пылающая ярость и бессильное, тупое отчаяние.

Никто меня не хочет.

Не удивила.

— Тем для тебя хуже, — осевшим голосом просипел я; ладонь моя, подрагивающая, коснулась горячей щеки Мередит. — Ведь будет больнее.

Когда я вжал тело Мередит своим в диван, она сделала несколько попыток ударить меня — но лишь полоснула ногтями по лицу. Ноги ее слабо дергались, колени врезались в мои бока — но это были мелочные неудобства.

В саду звонким лаем разливался наш пес, скребся в дверь когтями.

— Расслабься, — рыкнул я в лицо супруги и прижался к ее взмокшей челюсти голодным ртом. — Думай об этом своем… новом друге…

Слабые руки ее, смиренные, легли на мои плечи, ледяные пальцы коснулись шеи. Все тело ее обмякло.

Сама она хотела было отвернуться, убежать от моего взгляда — насколько то было возможно — но я не позволил ей. Схватил ее челюсть, впился пальцами в щеки.

— Смотри на меня, — процедил я, вгрызаясь взглядом в ее большие, блестящие глаза; они постепенно мутнели, увлажнялись. — Смотри в мои гребаные глаза.

И, думаю, смотря в мои глаза, Мередит видела примерно то же, что видел и я.

Страх. Непонимание. Отчаяние.

— Почему, Мередит? — шипел я в ее маленькое ухо, касаясь холодных мочек влажным ртом; путался в складках шелка. — Что не так со мной?..

Я дышал ей, глотал ее запах, ел ее кожу — и не понимал, как же мне заставить себя дать ей уйти. Что же тогда от меня останется?

Хотелось задушить ее, разорвать собственными руками. Может быть, тогда я смогу ее отпустить? Если просто уничтожу ее, сотру — будто бы ее и не было?..

Мередит лишь слегка дернулась, когда я вошел в нее. Она смотрела в мои глаза, и…

И я понимал, что, да, я могу войти в ее тело, могу овладеть им — но я никогда не смогу войти в ее голову. Никогда не смогу овладеть ее мыслями. Наши тела могут соединиться — но чем-то по-настоящему целым мы никогда не будем.

Чем яснее я это понимал, тем грубее и болезненнее для моей супруги становились мои движения. От тупого бессилия; от желания разрушить что-нибудь; от необходимости выплеснуть пульсирующую боль из своей грудной клетки.

Финал наступил неожиданный — и не приносящий никакого облегчения. Выплеснулось напряжение, но взамен ему пришло всепоглощающее чувство вины, собственной грязноты.

Я слез с Мередит, натянул и застегнул джинсы. Жена же моя — пока еще жена — приподнялась над диваном, смяла в трясущихся ладонях подол халата. Принялась вытирать им внутреннюю поверхность бледных бедер. По щеке ее ползли слезы, но выражение лица было стоическим, непробиваемым.

— Доволен? — бросила она в мою сторону. — А теперь вали отсюда, кусок дерьма.

Я вновь подошел к ней чуть ближе, нашарил в карманах пару двадцаток и бросил ей на колени.

Она смотрела на меня снизу-вверх, и ненависть плескалась в ее покрасневших глазах.

— Мне не очень понравилось, — сказал я. — Со следующим старайся лучше. Просто дружеский совет.

***
— Я так и знал, что ты не в «Taco Bell» пошел, хитрая ты жопа, — встретил меня Игорь именно этой репликой, когда со свидания с Мередит я вернулся с пустыми руками. — Отлично, смотрю, поразвлекся? — он указал на свою щеку — на то же место, на котором у меня розовели царапины от ногтей Мередит.

— Да я… тачку забирать ходил, — озвучил я полуправду: ведь «Ауди» свою я действительно тоже забрал из гаража и пригнал сюда.

— Круто, — друг, все еще коротающий ночь с самокруткой и сборником поэзии, кивнул. — Вот все-таки гениальные поэты наши были, я тебе говорю… Еще одно послушаешь?

— Читай, — скрипя половицами, я поковылял к холодильнику — выпить чего-нибудь холодненького.

Игорь, предварительно затянувшись, прочитал:

«Быть может, когда ты уйдешь от меня,
Ты будешь ко мне холодней.
Но целую жизнь, до последнего дня,
О друг мой, ты будешь моей.

Я знаю, что новые страсти придут,
С другим ты забудешься вновь.
Но в памяти прежние образы ждут,
И старая тлеет любовь.

И будет мучительно-сладостный миг:
В лучах отлетевшего дня,
С другим заглянувши в бессмертный родник,
Ты вздрогнешь — и вспомнишь меня».*

— О чем это? — глотнув прохладного молока из бутылки, спросил я.

— О судьбе, — размыто ответил приятель, растянув улыбку чеширского кота от уха до уха».

***
— Вы… омерзительны, — сорвалось с моего закостенелого языка, стоило Марку сделать паузу в повествовании. — Особенно этот жест с деньгами. Это же ужасно.

— Я знаю, — Марк, смотря в пол слепым взглядом, сцепил меж собой ладони.

— И ведь то, что вы ей сказали… «Ты слишком самонадеянная. Без меня тебе не выжить». Это же почти дословная цитата. Ваш отец говорил вам то же самое. Абсолютно.

— А у вас хорошая память, — молодой человек усмехнулся — не желая подчеркнуть остроту, а с горечью.

— Насколько же закономерен такой поворот, — нахмурившись, я вытолкнула воздух через ноздри. — Ваш отец подавлял вас, и вы, бессильный против него, против его авторитарного подхода к вам, перенимаете его же приемы, и… В итоге ведете себя точно так же, как и он — только с теми, кто бессилен уже против вас. Получается, что вы все равно бессознательно усвоили те же принципы, которым был верен ваш отец, и…

— Ладно, я понял, — перебил меня Марк. — Мой отец был говнюком — я стал говнюком. Династия говнюков. И не надо этих ваших «авторитарных подходов» и прочего дерьма.

— Это моя работа — говорить подобное дерьмо, — я, наконец, перевела взгляд на Маркуса; на его гладко выбритую челюсть, на мочку уха с четырьмя точечками-проколами.

Чуть помедлив, спросила:

— И что дальше? Развод?