41 глава. часть 2

— Какого… Мередит?.. Откуда ты звонишь?

— Я сделала кое-что… противозаконное, — проигнорировав его вопрос, я решаю тут же перейти к делу. — Ты в городе сейчас? Можешь подъехать?

Мой дражайший экс-супруг медлит с ответом — я слышу какие-то покашливания, шуршание и, кажется, то, как он затягивается сигаретой.

— В городе и могу, — отвечает он, наконец, и шмыгает носом. — Но не хочу. Мне тут неплохо спалось, знаешь ли.

Закрыв глаза, я прислоняюсь лбом к прохладной поверхности телефонного автомата.

И на что я надеялась, звоня ему? На то, что он не попытается повыгоднее продать свою помощь? На то, что не скривит морду и не скажет нечто вроде «я же говорил: тебе без меня не выжить»?
Ну уж нет. Такой радости я ему не доставлю.

— Иди ты в задницу! — рычу я в трубку. — Спи спокойно, говнюк! И знай: если…

***
…Задорный звон будильника, увы, прервал мой увлекательнейший, остросюжетный сон.

«Что «если»? Что «если»? Что она ему сказала?» — Именно этот вопрос мучал меня весь тот отрезок времени, что растянулся от пробуждения до завтрака. Хотя, несомненно, существовало множество других пунктов этого сновидения, которые следовало бы обдумать.

С моими снами и телевизор смотреть не нужно, честное слово. Романтическая драма, триллер, детектив, порно с участием прекраснейшего мужского тела — и все это в моей черепной коробке. Жаль только, что попкорн в мои сны не протащишь.

На мысли о попкорне и о том, что и куда мне нужно протащить, я вспомнила о пакете конфет, который запланировала взять с собой на работу. Обычно я не позволяю себе таскать с собой сласти — в противном случае я бы давно расплылась далеко за рамки понятия «пристойная фигура» —, но на сегодня разрешила самой себе сделать исключение. Повод для этого исключения (о котором позже), я полагаю, вполне стоящий и позволяющий некоторые послабления.

Запихнув пакет с конфетами в сумку, я зацепилась взглядом за упокоившийся в кармане этой же сумки сложенный вчетверо лист бумаги. Усмехнувшись, взяла его в руки и, развернув, позволила себе еще раз насладиться на нем изображенным.

Схематичное чудовище с ножками-палочками, волосами-макаронинами и грудями-дыньками смотрело на меня с этого листа. Чудовище, сложив пухлые губки бантиком и нацепив трапециевидную юбочку, приветствовало смотрящего поднятой рукой и выглядело, в целом, довольно дружелюбно.

«Это не я дерьмовый художник, — сказал мне вчера мистер Иствуд, вручая сей шедевр и покусывая деревянный кончик кисточки. — Это просто типа… примитивизм».

— Господи, что это? — проскальзывающий мимо и ерошащий мокрые после душа волосы полотенцем Джеймс, конечно же, не мог не прокомментировать художественное творение в моих руках.

— Это я. Не узнал, что ли? — я пожала плечом и усмехнулась.

— Грудь у тебя, — Джеймс, скруглив ладони чашечками, изобразил у себя воображаемую женскую грудь, — поменьше, но формой получше. А эта… силиконовая какая-то, — улыбнулся он, оставляя полотенце висеть у себя на шее и залезая в холодильник — за упаковкой сока.

— Мой милый и наивный Джеймс, — вновь складывая рисунок, я позволила себе несколько ироничных смешков. — Полагает, что силиконовые имплантаты не бывают иной формы, кроме как идеально круглой. Смотри, вот попадется тебе какая-нибудь дамочка, и…

Я успела прикусить свой растерявший всякий стыд язык, прежде чем с него свалилась непоправимая глупость. О каких таких дамочках я вообще говорю?.. Оговорка по Фрейду?
Джеймс обратил в мою сторону какой-то странный, сконфуженный взгляд — но от комментариев, впрочем, воздержался.

***
Спустя некоторое время я, находясь уже в своем кабинете, негромко напевала приклеившуюся к моему языку песню (да, ту самую, что пела Мередит в моем сне, черт меня дери) и вовсю возилась с чайником и чашками. Возможность держать в своем кабинете кипяток и заваривать чай и этот дрянной растворимый кофе, который в иных условиях я бы не стала пить — это воистину замечательная возможность. Не только потому, что, пользуясь своим чайником, я реже хожу к кофейному автомату (к которому я хожу лишь ради чуть менее дрянного кофе и возможности размять ноги), а еще и потому, что чай с конфетами — это отличный повод заманить в свое логово страждущих горячего и сладкого. С теми, кто вынужден каждый день есть одну и ту же склизкую субстанцию, что ему всовывают под видом пищи, логично предположить, приманка работает особо действенно.

Стоило мне воткнуть чайник в розетку, как в дверь мою деликатно постучались.

— Открыто, — оповестила я стучащегося, не в силах сдержать нелепую улыбку. Которая, к слову, цвела на моем лице последние полчаса — но именно сейчас достигла апогея своей нелепости.

Дверь чуть приоткрылась, и два прозрачно-голубых глаза зажглись в образовавшемся проеме. Глаза, разумеется, комплектовались также и прямым, острым носом, изогнутым в улыбке ртом и взъерошенным вихром темных волос — просто отмечены мною были в первую очередь.

И, кажется, про апогей нелепости моей улыбки я все же соврала: нарисовавшееся на моем лице выражение сейчас, когда я заглянула в эти голубые глаза, было определенно нелепее всего, во что складывалась моя мимика сегодня.

Осталось только разразиться нервным хихиканьем, и образ неискушенной в делах любовных школьницы будет мною полностью воплощен.

«Ко мне в гости заглянул самый симпатичный мальчик в школе! Как же трясутся коленки, божечки!»

— Эта ваша подружка… — Иствуд, прикрывая за собою дверь, изобразил на лице конфузливое выражение. — Как ее там… Лана? Я ее как-то лично обидел или…? — он кивнул куда-то за закрытую уже дверь: видимо, «подружка Лана» паслась где-то неподалеку от моего кабинета.

— «Ханна», вы имели в виду?.. Ох, не обращайте на нее внимания — она просто опасается за мою… верность жениху, — взмахнула я рукой, так и видя перед собой воинственно вздутые ноздри мисс Кэрри, обнаружившей Иствуда в непосредственной ко мне близости.

— Да вы что? — Иствуд театрально ахнул: будто бы мысль о том, что наше с ним общение может обернуться моей изменой, и в голову ему до того не приходила. — Да где это видано! Чтобы мужчина и женщина… И вдруг секс! Ни в какие рамки… — он покачал головой с наигранным выражением небывалого разочарования в моральном облике нынешнего общества на своем лице.

Я, совершенно не понимая, как на подобное реагировать, лишь ответно покачала головой.
Мог хотя бы ради приличия удивиться менее деланно; будто бы действительно крайне удивлен. Какой же все-таки засранец этот Иствуд!

— Как-то неловко быть с пустыми руками, — уже приземлившийся на софу, он бросил короткий взгляд на стоящую между двух чашек вазочку с конфетами. — А то вы прям целый прием устроили — а я, кроме своей задницы, ничего и не принес.

«Как будто мне нужно было что-то другое», — подумала я про себя, не сдержав ухмылки. Вслух же озвучила следующее:

— Я понимаю, что возможности сбегать до ближайшего супермаркета у вас не было, не беспокойтесь.

Получив свою чашку ароматного чая, Иствуд, премило улыбнувшись, молвил:

— Вы просто золото. Хоть на второй год оставайся.

— Не стоит, право же, — дернула я уголком губ и присела с молодым человеком рядом.

Что ж, уже спустя минут пятнадцать нашего чаепития на моем столике образовалась целая гора фантиков. Мистеру Иствуду сладости определенно пришлись по вкусу. Я же, полными виноватой горечи глазами глядя на каждую конфету в своих руках, могла прокручивать в голове лишь «завтра буду прыгать под Джиллиан Майклс*, пока не стошнит…»

— Все, я кончил, — именно с такими словами Марк отшвырнул последний для него на сегодня фантик и свернул нашу увлекательнейшую беседу о творчестве Дэвида Финчера**. — Это лучшее, что случалось с моим языком за последнее время.

— Мне вас искренне жаль, если оно действительно так, — покусывая собственный палец, ляпнула я с загадочной полуулыбкой и многозначным изгибом бровей — и тут же ужаснулась самой себе.

Что за примитивные, до абсурда пошлые приемчики, Иллеана?..

Иствуд, подцепивший мою чуть погасшую уже усмешку воздушно-капельным путем, тоже приподнял уголок рта. Заложенный в моим высказывании смысл он явно уловил.

Спеша замять неоднозначность ситуации — боже, зачем я сама создала эту неоднозначность? —, я выпалила:

— Расскажите мне, что было дальше.