43 глава. часть 3

«После смерти Тео… После его смерти все пошло наперекосяк.

После родов Мередит еще какое-то время оставалась в больнице; а я же… Я же просто пытался понять, что же делать дальше со своей жизнью.

Мой идеальный план рухнул. В который раз мои светлые чаяния разбились о реальность. Реальность, в которой случается всякое: люди становятся инвалидами, умирают младенцы…

Я просто пытался понять, зачем вообще жить в такой реальности.

Только мысль о моей жене, слабой и еще более беззащитной перед этим миром, помогала мне держаться на плаву.

— Ничего… ничего… — заглатывая горсть своих волшебных пилюль, бурчал я — Дуглас тыкался мордой мне в ноги. — Все еще наладится… Правда, псина? — запив таблетки, я потрепал собачий загривок.

Только общество нашей собаки, пожалуй, не дало мне свихнуться в те вечера, что я вынужден был коротать в одиночестве — без Мередит. Друзья и родственники, конечно, порой пытались ворваться в эти одинокие вечера; но я их компании не желал. Полученный диплом и отсутствие каких-либо дел за пределами дома вполне позволяли мне запереться в четырех стенах; выходить лишь по делам собачьим и за новой бутылкой водки.

— Я… я приду к тебе завтра, ты не против? — пьяно сипел я в свой мобильный; меня тошнило, и чертовски болела голова. — Что тебе принести? Только сделай так, чтобы в палате больше никого не было, ладно? Я не хочу никого видеть.

— Мне ничего не надо, — на том конце провода Мередит хлюпнула носом. — И ты… сиди дома, Марк. Только не пей больше. Я тебя прошу.

— Мередит… — вмазавшись лицом в липкую, холодную ладонь, прохрипел я. — Мне так жаль. Мне правда… так жаль.

— Возьми себя в руки, Маркус, — ее голос дрожал, но пытался казаться строгим. — Ты даже не можешь себе представить, через что мне пришлось пройти. Ты даже не можешь представить, каково это… Но — глядите-ка — я нахожу в себе мужество держаться, а ты уходишь в запой и играешь в… «Чтобы никого не было»? Какой же ты, мать твою, нежный! «Чтобы никого не было»… Ты даже не можешь себе представить, через что мне пришлось пройти. И при этом, не испытав и толики…

— Ну извини, черт возьми, что у меня нет вагины! — плюнул я в трубку. — Можно подумать, у меня теперь и совести нет, и сожалеть я не могу! Мне тоже сложно! Я тоже потерял ребенка!

— Это не значит, что ты теперь должен спиваться! — супруга тоже возвысила голос — и он звякнул в верхней ноте. — Ты мне нужен трезвым. И сильным. Соберись, Марк. Я прошу, — она вновь снизила громкость — снизила ее до трогательного шепота.

Крепко зажмурившись, схватив себя за переносицу, я шумно выдохнул.

— Хорошо, Мередит. Я понял. Так что тебе принести?

Когда Мередит выписали, когда мы вернулись домой… Первым дело супруга решила навестить детскую. Вернее — комнату, должную ею быть.

Какое-то время мы стояли там молча. Мередит — в центре комнаты, а я — у порога, смотря ей в спину. Свинцовая тишина плавала в воздухе. Стены и мебель будто бы смотрели на нас — недобро так смотрели.

— Сними эти обои, — супруга, наконец, обернулась и обратила взгляд светлых глаз в мои глаза. — Иначе… клянусь, я оболью их бензином и спалю эту комнату.

Я кратко кивнул. Мы вышли из комнаты и закрыли дверь — чтобы не открывать ее больше.

А после этого… Время будто бы остановилось. Я ведь недавно окончил магистратуру, получил диплом — поэтому и осел дома. Я планировал устроиться на работу, даже почти договорился было с Оливией — еще до родов —, но… Работа, мне предлагаемая, предполагала мое нахождение вдали от дома. Лив, воспользовавшись своими связями, выбила для меня местечко в той нефтяной компании, где она тогда работала; и я должен был отправиться к Мексиканскому заливу — на буровую установку.

Но, вполне естественно, я не мог покинуть свою жену после того, что она пережила. Поэтому мне пришлось сидеть в Нью-Йорке — сидеть и ждать, пока Мередит немного отойдет и будет готова отпустить меня зарабатывать деньги.

Но день сменял день, ночь сменяла ночь, и мне перестало казаться, что когда-нибудь это случится. Что когда-нибудь мы сможем оправиться после произошедшего и найти себе новую цель, к которой будем стремиться. Казалось, будто бы мы вляпались в одну временную точку — и не можем из нее выбраться. В ту временную точку, где мы сутками торчим в нашей нью-йоркской квартире, смотрим какие-то глупые фильмы — сидя по разные стороны дивана — и не понимаем, что дальше делать.

Вскоре меня начало раздражать такое положение вещей. Начало раздражать, что Мередит и уехать мне не дает, и к себе близко не пускает. Я даже не про секс говорю — а про то, что мне прикоснуться-то к жене редко удавалось. Иногда, когда у нее было особо сентиментальное настроение, она жалась ко мне, говорила о каких-то пустяках… Но это случалось нечасто. Чаще всего, когда мы застревали в одной комнате, Мередит лишь бросала в мою сторону мрачные взгляды — и молчала.

Спали мы тоже раздельно.

Если у нас и случалось какое-то общение — то лишь по плохим поводам.

Вот, например, сидит себе Мередит, читает какую-то книжку, и вдруг резко бросает в мою сторону: «Какой же ты мудак, Марк, боже мой…» Я, стараясь не придавать этому внезапному и, казалось бы, беспочвенному оскорблению особого значения, поднимаю на супругу спокойный взгляд — намекаю пояснить ее высказывание. «Из-за этих твоих атеистических речей я теперь даже не могу верить в то, что Тео теперь на небесах или еще какое дерьмо… Ну что ты сделал?!» — всплескивает она руками.

И пусть обвинение это не столь серьезно, и тон Мередит не звучит действительно злым — все равно ничего приятного после подобных слов я не ощущаю. Кажется, будто я действительно отобрал у моей жены последнее утешение. Я чувствую себя виноватым. А это, знаете ли, довольно дерьмовое чувство.

Вполне естественно, что обстановка в доме — эта гнетущая тишина и атмосфера враждебности — удручала меня. Я стал все чаще пропадать в барах или у друзей. Мередит, казалось, это положение вещей ничуть не смущало и не волновало. Чаще всего, возвращаясь домой, я находил ее в том же состоянии, в котором видел ее до своего ухода. Находил ее молчаливой, задумчивой и игнорирующей мое присутствие.

Я не знал, как вести себя в такие моменты. Казалось бы: твоего мужа не было дома более суток — так поинтересуйся, где он был. Хотя бы для приличия. Хотя бы подними глаза и посмотри на него, когда он стоит от тебя в паре метров и ждет хоть какой-то реакции.

Но нет — Мередит игнорировала мое присутствие с той же искусностью, с какой Лия О’Райт игнорировала своего малолетнего сына.

В такие моменты… Когда Мередит не желала даже смотреть на меня — со мной будто случались мощные откаты назад. В свое детство.

Вот моя мать сидит на кресле, и глаза ее полуприкрыты. Она лениво покачивает в тонких пальцах бокал мартини, и, кажется, мыслями она даже не в этом мире.

Я стою и смотрю на нее; и мне хочется подойти к ней, хочется прикоснуться к ней. Но я не могу — потому что мне страшно. Страшно, что она вновь посмотрит на меня этим своим «кто ты такой и что забыл в этом доме» взглядом и не позволит мне находиться с ней рядом.

Поэтому я стою и смотрю.

И она замечает это. Слегка приподнимает ресницы и устало вздыхает.

«Маркус, боже мой… Ну что ты стоишь? У меня болит голова, не мешай. Иди-ка в свою комнату. Иди», — она взмахивает ладонью и вновь присасывается к своему бокалу.

«Может, если бы ты пила поменьше…» — смею заикнуться я; и от этой дерзости у меня у самого все внутри ходуном ходит.

«Что ты говоришь такое?!» — мать вспыхивает, и глаза ее расширяются на мгновение; побледневшие губы дрожат. — «А ну-ка быстро в свою комнату! Еще раз скажешь подобное — и я вымою твой рот с мылом, Маркус Давиан!»

Мои губы сами собой поджимаются, а брови хмурятся. Но я не смею перечить матери.

«Ну и пожалуйста…» — думаю я, топая к себе в комнату. — «Вообще больше не буду с тобой разговаривать… Больно нужно. Сама потом ко мне придешь…»

Но она не приходит. Ни в этот день, ни через неделю.

И с Мередит было так же. Я понимал, что если я молча уйду — ей будет все равно. Она ко мне не придет.

Поэтому и пытался сделать первый шаг сам. Но не очень-то выходило.

— Мередит, мы вообще-то женаты типа, и… — стоя в паре метрах от нее, читающей на диване, я, засунув большие пальцы в карманы, тупо смотрел в пол. — Это не дело. То, что сейчас происходит. Если ты злишься на меня или… Просто скажи. Молчание — это…

— Я не злюсь на тебя, Маркус, — подняла она на меня глаза, наконец. Голос ее был спокоен — лишь в самой его глубине звенел металл. — Я просто хочу побыть одна.

Я, закусив губу, метнул взгляд в сторону и шумно выдохнул.

— Проблематичные у тебя желания. Учитывая, что мы живем в одном доме.

— Я бы могла бы запереться в детской, но… Эти обои. Ты до сих пор их не снял. Они меня нервируют, — глаза жены, большие и блестящие, — словно два автоматных дула.

— Я… прости, я просто… — я схватился за переносицу, не понимая, куда вообще катится этот разговор. Опять к каким-то претензиям в мою сторону? — При чем тут эти обои, Мередит?

— При том, что это не так уж и сложно — снять обои. Но ты уже как три недели не можешь выполнить эту простейшую просьбу, — голос супруги звенел все больше.

Я закатил глаза и пошатнулся на месте от раздражения. Мне захотелось сделать какое-нибудь резкое и пугающее движение — чтобы Мередит поняла, насколько меня выводит из себя выбранный ею тон.

Но я сдержался и просто чуть наклонился вниз и вперед — видеть лицо моей жены ближе.

— Посмотри в словаре значение слова «просьба». Я уверен, что там нет пункта «произносится в приказной форме», — рыкнул я сквозь зубы.

Мередит смотрела на меня молча секунд пять. Мышцы ее тонкой, белой шеи напряглись, вытянулись — и дрожали. Уголки губ, слегка опущенные, дрожали тоже.

— Посмотри в интернете книжку на тему «как научиться сдерживать гнев и перестать быть таким мудаком», — наконец, произнесла она ровным тоном. — Я уверена, она пойдет тебе на пользу.

У меня челюсть свело от злобы. Ну вот что это за херня?..

— Да я сдерживаюсь, как могу, дорогая, — прорычал я, еле как сдержав порыв схватить сидящую напротив за плечи и хорошенько встряхнуть. — Тебе бы не знать, что бывает с людьми, когда я не сдерживаюсь.

Мередит мои слова, казалось, совсем не впечатлили. Она расправила плечи, вздернула подбородок — словом, приняла позицию человека, которого не так-то просто запугать.

— Знаешь, Маркус, — полное имя мое из ее уст звучало словно оскорбление. — Катись в свою Мексику или куда ты там собираешься. Только, знаешь, не забудь прикупить презервативов. Не хочу, чтобы ты притащил в нашу постель хламидий или еще какое дерьмо. Ведь эта твоя шлюшка Снейк, насколько я понимаю…

— Что? — я скривил какую-то сложно поддающуюся описаниям гримасу небывалого удивления. — Ты думаешь, мы со Снейк поедем… вместе? Ты в своем уме, Мередит? — я хлопнул себя по виску. — Даже если бы я и поехал с ней, то…

— То трахнул бы ее, не задумываясь, — брови супруги выгнулись крутой дугой. — И оправдал бы ты себя сам чем-то вроде «ну, по медицинским показаниям моей жене нельзя заниматься сексом какое-то время, ну а я что…» Ты думаешь, я не знаю, как твой мозг в этом плане работает, Маркус? — Мередит, наконец, позволила своему голосу приобрести хоть какую-то эмоциональную окраску и отложила свою книжку. «Театр» Моэма; только сейчас я и разглядел.

— Ты совсем с ума сошла, Мередит, — я уже даже не злился — просто был настолько удивлен истинной причине нежелания Мередит отпускать меня на желанную мной работу, что с трудом верил в искренность ее слов. Поэтому и отошел от супруги на пару шагов и слегка пошатался по комнате — переосмыслить все ей сказанное. — Я не изменял тебе. И не буду, — мои руки сами собой раскрылись в открытом, широком жесте.

Мередит, вероятно, не ожидавшая настолько стремительной смены моего настроения — с гнева на сентиментальные заверения в верности —, казалось, совсем растерялась. Плечи ее опустились, а в глазах отразилась странная смесь теплоты и горечи.

— Я не могу верить тебе, Марк, — с этим беспомощным и бессильным видом она качнула головой. — Ты слишком много врал мне. И делал это с поразительным хладнокровием. Я порой даже не уверена, что хорошо тебя знаю.

От этих ее слов я почувствовал легкое головокружение.

Вот тебе и приехали.

Она не уверена, что хорошо меня знает.

— У меня иногда такое чувство, — продолжила Мередит после слабого выдоха, — что… Что ты показываешь мне и окружающим только то, что считаешь нужным показать. Мне — одну версию себя; друзьям — вторую; родственникам — третью… И все эти версии — это не ты сам. Понимаешь?

«Ни черта я не понимаю, мать твою».

— Нет. Если честно, нет, — накрыв глаза рукой, я растерянно помотал головой. — Я всегда старался быть с тобой предельно честным. И если я даже что-то и… умалчивал, то только для того, чтобы ты… Чтобы ты лишний раз не волновалась.

— О, я прекрасно не волновалась, когда мне позвонили из госпиталя и сообщили, что позвоночник моего мужа по кусочкам собирают, — Мередит поджала губы, и лоб ее пошел тонкими морщинками. — Избавил меня от волнений. Браво.

— Я сделал глупость, — уткнувшись слепым взглядом в половицы, я в который раз признал свою ошибку. — Мы вроде как решили к этой теме не возвращаться. К тому же… Не забывай, чья неуклюжесть привела к ситуации, в которой возникла необходимость быстрого заработка, — поднял я на супругу глаза.

— Да не было никакой «необходимости», Марк! — та всплеснула руками. — В нашей семье нет нужды в деньгах! Ты бы мог не отдавать долг моим родителям вообще!

— Послушай, Мередит, — я стремительно приблизился к жене и вновь чуть нагнулся к ее лицу. — Если для тебя это нормально — пользоваться чужими деньгами и чувствовать себя при этом превосходно, то для меня это не работает. Сидеть сложа руки и лишь оплакивать грустное прошлое я тоже не умею. И я клянусь… Завтра же я звоню Оливии и говорю, что готов ехать.

Последнее предложение выскользнуло будто бы само собой. Но стоило мне произнести свое заверение, как я подумал: а почему бы, черт меня дери, и нет? Мне надоело сидеть здесь и изучать десятки вариаций хмурого лица Мередит. Я жажду деятельности. Жажду отдохнуть от всего этого дерьма, что произошло с нами в этом городе.

Какое-то время мы с Мередит внимательно изучали глаза друг друга. И хочу заметить, что сложная палитра эмоций отражалась в глазах моей супруги. Отчего-то мне стало стыдно, я почувствовал вину. Но это чувство — словно хлыст — придало мне решимости бросить мою привычную жизнь на время. Жизнь, в которой мне снова и снова приходится чувствовать себя виноватым.

Наконец, вдоволь насмотревшись в мои глаза, Мередит выплюнула мне в лицо саркастичное:

— Оливия будет рада».