29 глава
- … Квотербек и фуллбек – это разные люди. Одинаковые вещи не стали бы называть разными именами, верно? Они оба в нападении, но функции у них разные.
- Честно сказать, я все равно не понимаю, как из простого пинания мяча можно построить какую-либо тактику, - пожала я плечом.
- «Из пинания мяча»? – уточнил Марк, выгнув бровь. – Постойте, мы про футбол или про соккер говорим?
- Эмм… а есть разница? – настороженно поинтересовалась я.
- Ну да. Я в школе в американский играл, поэтому на автомате думаю про него, когда слышу «футбол». А вы про соккер говорите, - пояснил мне молодой человек.
Я лишь приоткрыла рот с негромким протяжным «а-а…».
- Вы помогли мне совершить еще одно открытие, - саркастично заметила я. – Никогда бы не подумала, что буду знать господствующие в современной физике теории и разницу между квотербеком и фуллбеком, - я усмехнулась.
Маркус усмехнулся ответно.
– Ладно, - спустя небольшую паузу, я бросила краткий взгляд на воображаемые наручные часы. – Мне пора идти. У сегодняшнего пациента очень интересные синдромы – не прощу себе, если опоздаю.
- Ладно, - повторил за мной Иствуд. – Тогда увидимся. Передавайте привет этому вашему интересному психу, - попрощался он со мной кратким кивком головы, и я бодро зашагала ко входу в здание лечебницы.
«По ходу, Иствуду реально перепало…» - долетел до меня еле уловимый комментарий, что один представитель службы безопасности адресовал другому – две пары глаз проводили меня до самой лестницы.
Я лишь усмехнулась.
Интересно, как они себе это представляют?
В кабинке туалета? В подвале?
Более подходящих и способствующих верному настрою мест и не придумаешь, что уж.
Я только и успела добежать до своего кабинета, чтобы стряхнуть пальто, поправить волосы и схватить блокнот – как вновь выскользнула прочь, дабы отправиться на встречу с «интересным психом».
- Доброе утро, - поприветствовала я его, когда он предстал пред моими очами и приземлил свой спортивный зад напротив.
- Доброе, - ответил мне Иствуд. – Давно не виделись, доктор. Как выходные?
- У меня - неплохо, - натянуто улыбнулась я. – Но давайте вернемся к вам.
Марк лишь дернул плечом и качнул головой, мол, «давайте».
- Знаете, при прошлом нашем разговоре меня очень заинтересовал момент про «причинял боль себе». Можете пояснить, что это значит?
Иствуд нахмурился и пошевелил губами, словно бы задумавшись над тем, как лучше преподнести информацию.
- Видите мое ухо? – наконец он подался чуть вперед и, поставив локоть на стол, оттянул свое ухо так, чтобы я смогла рассмотреть его во всей красе его четырех проколов. – Берешь толстую иглу, протираешь ее тряпкой, смоченной водкой… И как-то так, - дернул он рукой, и я поняла, что этот параграф пояснений завершен.
- Значит, вы сами делали себе проколы? – переспросила я и поежилась, когда в красках представила себе, каково это – заниматься такого рода членовредительством. Прокалывать уши – не так уж и больно, но вот самому воткнуть в себя иголку…
- Не только. Но мы же про пятнадцать-семнадцать лет говорили? Начиналось все с эт-
Иствуд резко оборвал свою мысль и несколько раз энергично моргнул – будто бы в голову его залетела внезапная мысль, которую необходимо в срочном порядке обдумать.
- В чем дело, Марк? – участливо поинтересовалась я.
- Все началось не с этого, - бросил он сухо. – Был один моментик, который подсказал мне, что боль – это тоже способ некоторой разрядки.
- Да? И что же это был за «моментик»?
- Здесь не обойтись без предыстории. Хотя… Может, и обойтись. Но вы же любите мои веселые истории? – Марк хмыкнул, коснувшись языком нижней губы.
Я лишь улыбнулась – подразумевая положительный ответ.
«Сидя в своей комнате, я делал что-то для школы, когда меня позвал отец.
«Поговорить».
Наше с ним общение всегда ограничивалось короткими вопросами вроде «ты в каком классе?» или «мать не видел?». Поэтому это приглашение к разговору меня, собственно, насторожило.
Тем не менее, уже через минуту я оказался в его кабинете.
- Сядь, - кивнул отец на стул напротив него.
Эта ситуация, как я уже сказал, напрягала меня. Сидящий за своим дубовым столом предок напрягал меня - своим ледяным выражением лица прежде всего. Ладони вспотели и начали подрагивать. Но, приземлившись, я попытался принять расслабленную позу и сделать из своего лица нечто вроде мины презрения.
- Тебе пятнадцать, Маркус, верно? – начал он вводить меня в курс дела.
Я не показал никакой реакции на его вопрос - и это доходчиво говорило о том, что мне действительно пятнадцать.
– Я думаю, пора что-то решать с твоим образованием. Будущим и настоящим, - продолжил отец. – Я считаю, твоя нынешняя школа не дает тебе достаточного уровня подготовки. Как и любая другая государственная школа не смогла бы дать. Поэтому я хочу, чтобы старшие классы ты провел в частном пансионе. Это поможет тебе поступить в престижный университет и получить хорошую профессию, - подытожил он.
У меня случился мгновенный коллапс мозга. Частный пансион – это что вообще, черт меня дери, такое?
В моем воображении тут же нарисовалось нечто вроде больницы с железными койками и с приклеившейся к подносу склизкой субстанцией на завтрак.
Позволю себе заметить, что однажды уже вставал подобный вопрос о частной гимназии - в самом начале моего обучения. Однако Меган настояла на том, чтобы я пошел в обычную школу; в ту же, в которой должна была учиться Мередит. Чтобы замкнутой и скромной девочке не было слишком одиноко в кругу незнакомцев.
«Мередит» – первая же мысль, которая загорелась на подкорке моего мозга, когда я на секунду представил, что действительно уеду в какой-то чертов питомник для богатеньких детишек.
Так что…
- Какой к черту пансион?..
- В Массачусетсе, - спокойно пояснил отец. – Если нормально сдашь экзамены, без проблем попадаешь в чикагскую юридическую школу. А уже по ее окончании я найду для тебя место.
Мое лицо, должно быть, сломалось – настолько у меня перемкнуло все лицевые мышцы. Как же складно и ладно у него все выходило! Только одного его план не учитывал. Моих пожеланий.
- Ты рехнулся? Я не буду учиться на гребаного юриста!
Отец не позволил моим словам – не самым приличным для уст пятнадцатилетнего пацана в том числе - вывести себя на какое-либо проявление эмоций. Такой он был: если и злился, то никак этого не показывал.
- А что ты собирался делать со своей жизнью? Хочешь сказать, у тебя есть свой план? – с каменной мордой поинтересовался он.
- Вообще-то… Да! Я собираюсь поступать в MIT* вообще-то. И без твоей сраной протекции!
- Пропущу вопрос о том, каким же образом ты поступишь в MIT без моей протекции, - с легкой, маньяческой какой-то улыбкой сказал отец. – И кем ты собираешься быть потом?
Моих баллов, в общем-то, с лихвой хватило бы, чтобы поступить в MIT своими силами. Я был уверен в том, что продержусь еще три года с достаточными для поступления результатами. И поэтому меня начало трясти от злости, когда дражайший предок так легко перечеркнул все мои заслуги и неочевидно так назвал меня куском дерьма.
- Это не твое дело, - процедил я сквозь зубы.
- Ты слишком самонадеянный. Без моей поддержки – финансовой в том числе – ты не выживешь.
Я лишь нервно усмехнулся. Давно для себя решил, что как только получу извещение о поступлении, оборву любые контакты с родителями. В том числе и финансовые потоки.
На несколько секунд воцарилась тишина. Отец смотрел на меня выжидающе, а я же пытался унять дрожь в руках.
Захотелось покурить, чтобы успокоить нервы. Поэтому я уже почти собрался валить, чтобы выйти на задний двор. Однако резко передумал.
Я достал сигареты и закурил, не стаскивая задницы со стула.
Это было гениально, на мой взгляд. Показать папане, в каком месте у меня уважение к нему и его сраному кабинетику.
- Сигарету затуши, - раздался твердый голос отца, стоило мне затянуться в первый раз. – Сейчас же.
Я, изображая глухоту, лишь стряхнул пепел на пол и расслабленно откинул голову.
Внутри меня пульсировал адреналин. Я понимал, что перехожу все границы дозволенного; понимал, что ничем хорошим для меня это не закончится. Но чувство опасности приятно дрожало где-то в животе, словно предвестник большой радости.
И чем больше воздух вокруг отца наэлектризовывался, тем приятнее становилось это чувство.
«О, на этот раз он меня не проигнорирует!..»
Когда я вновь поднял голову, отец уже навис надо мной большой черной тенью.
- Потуши. Сигарету.
Я лишь усмехнулся, смотря в область его начищенных до блеска ботинок.
- Потуши. Гребаную. Сигарету.
Я поднял на него глаза. Усмехнулся.
- Как скажете, отец, - спокойно сказал я (хотя внутри меня словно бы гребаные фейерверки взрывались) и впечатал окурок в какие-то бумаги на его столе.
…Очень, видимо, важные бумажки были.
Через полсекунды резкая боль прокатилась волной по всему моему черепу.
Так состоялась очередная встреча моего лица и отцовского кулака.
Обнаружил я себя уже на полу. Чернота ела глаза, тупая боль стучала в висках, жар пульсировал в левой половине моей головы. Ничего, в общем-то, нового.
Чуть приподнявшись на руках, выковыряв из-под себя опрокинутый стул, я сплюнул густую красную слюну. Проверил зубы – на месте.
- Вставай, - раздалось надо мной чуть приглушенно - потому что в ушах моих протяжно гудело.
Поправляя челюсть, я заставил себя подняться и посмотреть в отцовские глаза.
Они были абсолютно пустые. Будто бы происходящее и не является ничем особенным. Совершенно нормальное семейное общение.
И меня, что интересно, тоже накрыло какое-то холодное, успокаивающее безразличие. Ко всему: и к отцу, и к боли, что разъедала мне полбашки.
- День, когда ты сдохнешь, будет самым счастливым в моей жизни, - выплюнул я. Просто чтобы дать понять: физическая боль – это не самый эффективный метод воспитания в моем случае. Желаемого эффекта – почтения, страха и смирения – она не вызывает.
- Послушай, сынок, - обратился ко мне предок с гротескной нежностью и положил тяжелую руку на мое плечо. Я вздрогнул от этого жеста: вот это было реально страшнее, чем отцовские костяшки напротив моего носа. – Твой образ жизни ведет к тому, что вскоре тебя найдут в какой-нибудь подворотне под кучей мусора. Сдохшим от передоза или вскрытым чьим-нибудь грязным ножиком. И это случится раньше, чем сдохну я.
…Такие вот дела.
Умел папочка найти такие слова, от которых у меня яйца сжимались. Ведь фишка его слов была в том, что они не казались мне такими уж несбыточными.
- Пошел вон, - убрав с моего плеча ладонь, добавил отец к своему светлому пророчеству. – И на глаза мне не показывайся».
- И вы это все к тому, что этот удар принес вам «успокаивающее безразличие»? – я постаралась включить беспристрастность и сфокусироваться на фактической стороне повествования, а не на эмоциях, что обуяли меня после знакомства с этими фактами.
- Нет, - Марк покачал головой. – Хотя… Не знаю. Но на самом деле, я это все к тому, что случилось вечером того дня.
- И что же случилось тем вечером? – спросила я осторожно.
- Тем вечером я решил вспороть вены, - с легкой непринужденной улыбкой ответил Марк, будто бы рассказывал о веселой поездке в Диснейленд, а не об опасных издевательствах над своим телом.
- Вспороть вены? – тупо переспросила я, словно бы с первого раза не расслышала.
- Ну да. Первый способ самоубийства, который пришел мне в голову. Я, видите ли, иногда забываю проанализировать ситуацию. Может, пораскинь я мозгами, я бы предпочел застрелиться. Быстрее и эффективнее, - пожал Иствуд плечами так, словно бы о выборе кино на вечер говорит, а не о способах суицида. – Шинкование рук, как вы можете наблюдать из того, что я сижу перед вами, не всегда ведет к желаемому результату.
- Меня поражает, с каким безразличием вы обо всем этом говорите, - шумно выдохнула я через нос.
- Двенадцать лет прошло, - дернул плечом Марк. – И вообще: у меня потом еще много поводов для переживаний было; и этот случай на их фоне меркнет как-то.
Я скривила кислую физиономию: неужели всех этих ужасов, что уже рассказал мне Марк, мало для одного человека?
- Расскажите, тем не менее, про него подробней, - выдавила я из себя. – Что толкнуло вас на попытку суицида? Неужели «разговор» с отцом?
- Ну… он был как-бы крайней точкой. Я наконец задал себе вопрос: «Стоит ли моя жизнь того, чтобы ее прожить?». Ответ был однозначен:
Нет.