Глава 76

Неделя прошла тихо.

Мы почти не выходили из дома. Маркус готовил завтрак - яичницу, бекон, хлеб, который покупал в булочной на углу. Я мыла посуду. Мы смотрели старые фильмы по телевизору - чёрно-белые, довоенные, о любви. Иногда просто молчали. Тишина перестала быть враждебной. Она стала нашей. Мы научились в ней жить.

Я думала о Феликсе. О женщине. О правде.

Думала - и отпускала.

Каждое утро я просыпалась с мыслью о нём. Сначала боль была острой, как нож. Потом - тупой, как старая рана, которая ноет перед дождём. Потом - тихой, как воспоминание о ком-то, кто ушёл, но остался.

Я смотрела на его фотографию - ту, что стояла на подоконнике. Он улыбался. Я улыбалась в ответ.

- Ты скучаешь по нему? - спросил Маркус однажды утром.

- Каждый день.

- И не злишься?

- Уже нет.

- Как тебе это удалось?

- Я поняла, что он не хотел мне зла. Он хотел меня защитить.

- Ценой своей жизни.

- Он не знал, чем это кончится. Он надеялся.

- На что?

- Что я буду счастлива.

- Ты счастлива?

- Да. - Я посмотрела на него. - С тобой - да.

Телефон зазвонил в воскресенье утром.

Я сидела на кухне, пила чай - зелёный, с жасмином, мой любимый. Смотрела в окно. За окном шёл снег - первый снег в этом году. Белые хлопья падали на серый асфальт, таяли, исчезали, оставляя мокрые пятна. Берлин становился белым - медленно, неуверенно, как будто не решался.

- Алло? - сказала я.

- Нора, - голос был старым, усталым, дрожащим. - Это я.

Я узнала её. Ту женщину. Мать Феликса. Её голос я запомнила навсегда - он преследовал меня по ночам, звучал в снах, возвращался снова и снова.

- Что вам нужно? - спросила я. Голос мой был холодным, чужим.

- Поговорить.

- Мы говорили.

- Нет. - Она вздохнула. Я слышала, как она кашляет - сухо, надрывно. - Я говорила. Ты слушала. Теперь я хочу послушать.

- Мне нечего сказать.

- Ты злишься.

- Да.

- Ты имеешь право.

- Знаю.

- Я хочу увидеть тебя. Один раз. Последний.

- Зачем?

- Чтобы попрощаться.

Я молчала. Снег падал за окном. Большие хлопья кружились в воздухе, как маленькие ангелы, которые не знали, куда лететь.

- Когда? - спросила я.

- Сегодня. В четыре. В кафе на Куддамм.

- В каком?

- В том, где мы встретились в первый раз.

- Я приду.

- Спасибо.

Я положила трубку.

- Ты поедешь? - спросил Маркус.

- Да.

- Зачем?

- Чтобы закрыть эту главу.

- Она может сказать что-то, что сделает тебе больно.

- Всё, что можно было сказать, она уже сказала.

- Тогда зачем?

- Чтобы она знала, что я не простила. Но и не ненавижу.

- Это одно и то же?

- Нет. - Я покачала головой. - Ненависть - это огонь. А равнодушие - это пустота.

- И что лучше?

- Пустота. Потому что она не жжёт.

Он обнял меня.

- Я поеду с тобой, - сказал он.

- Не надо.

- Нора...

- Я должна сама.

Он посмотрел на меня долго.

- Тогда я буду ждать у входа, - сказал он.

- Хорошо.

Я смотрела в окно такси и думала о Феликсе.

О том, как мы гуляли по Куддамм в детстве. Он держал меня за руку, показывал витрины, покупал мороженое. Я была маленькой, он - большим. Он был моим героем.

Я не знала, что он боится. Что он одинок. Что он носит в себе тайну.

Я думала о женщине. О её глазах - таких же, как у Феликса. О её голосе - таком же, как у него, когда он был напуган. О её руках - они дрожали так же, как его, когда он держал чашку с кофе.

- Приехали, - сказал водитель.

Я вышла.

Кафе было маленьким, уютным, с красными скатертями и запахом корицы. Я знала его - мы заходили сюда с Феликсом, когда он хотел поговорить о чём-то важном.

Я сидела у окна, смотрела на улицу. Куддамм жила своей жизнью - люди спешили, машины сигналили, витрины сверкали. Снег падал, таял на асфальте, исчезал.

Она пришла вовремя.

Старая, сгорбленная, в сером пальто, которое было ей велико. Волосы седые, редкие, собранные в неаккуратный пучок. Лицо в морщинах - глубоких, как трещины на сухой земле. Глаза - красные, усталые.

Она увидела меня, кивнула. Села напротив. Сняла перчатки - пальцы её были кривыми, с выступающими суставами.

- Спасибо, что пришла, - сказала она.

- Я не ради вас.

- Знаю.

Мы замолчали.

Официант подошёл, спросил, что заказывать. Она попросила чай. Я - тоже.

- Я не буду просить прощения, - сказала она. - Я знаю, что не заслуживаю.

- Хорошо.

- Я просто хочу, чтобы ты знала: я любила его. Феликса. - Она сжала руки. - Я любила его, когда носила под сердцем. Чувствовала, как он пинается. Разговаривала с ним. Обещала, что всё будет хорошо.

- Но не сдержали обещание.

- Не сдержала. - Она опустила голову. - Я была молодой, глупой, напуганной. Я думала, что так будет лучше. Что он вырастет в хорошей семье. Что у него будет всё, чего у меня не было.

- У него было. - Я посмотрела на неё. - У него были любящие родители. У него была я.

- Я знаю.

- Но вы отняли у него мать.

- Я знаю.

- Вы отняли у него право знать правду.

- Я знаю.

- И вы убили его.

Она подняла голову.

- Да, - сказала она. - Я убила его.

Тишина. За окном падал снег.

- Вы не пытались остановить Бреннера? - спросила я.

- Нет.

- Почему?

- Потому что я трусиха. - Голос её дрогнул. - Потому что я боялась. Потому что я думала только о себе.

- А о нём?

- О нём - тоже. - Она заплакала. - Я думала, что если он умрёт, его страдания прекратятся. Что он перестанет ждать, надеяться, верить.

- Он не перестал.

- Знаю.

- Он ждал до последнего.

- Знаю.

- И умер с надеждой.

- Знаю.

Я смотрела на неё.

- Я не прощаю вас, - сказала я.

- Знаю.

- Я не хочу вас больше видеть.

- Знаю.

- Но я не желаю вам зла.

Она подняла голову. В глазах - слёзы, надежда, страх.

- Спасибо, - сказала она.

- Не за что.

- Можно я буду писать тебе письма?

- Нет.

- Звонить?

- Нет.

- Приходить?

- Нет.

- Тогда как я узнаю, что ты жива?

- Никак.

Она заплакала.

Я не плакала.

Официант принёс чай. Пар поднимался к потолку, таял, исчезал.

- Прощайте, - сказала я.

- Прощай, Нора.

Я встала. Надела пальто. Застегнула пуговицы.

- Я надеюсь, вы найдёте покой, - сказала я.

- Я надеюсь, ты простишь меня когда-нибудь.

- Не надейтесь.

Я вышла.

Снег падал на лицо, таял, смешивался со слезами. Я шла по улице, не разбирая дороги. Люди обходили меня стороной. Машины сигналили. Город жил.

Маркус ждал у входа. Увидел меня - шагнул навстречу.

- Всё? - спросил он.

- Всё.

- Ты плачешь?

- Да.

- Идём домой.

- Идём.

Мы пошли.

Дома я сняла пальто, повесила на вешалку. Маркус молчал. Я прошла на кухню, налила воды, выпила. Посмотрела в окно.

Снег всё падал. Берлин становился белым.

- Я встретилась с ней, - сказала я.

- Зачем?

- Чтобы попрощаться.

- И что?

- Ничего. - Я покачала головой. - Она старая, одинокая, жалкая. Я не могу её ненавидеть.

- А что ты чувствуешь?

- Ничего. Пустоту. И облегчение.

- Это хорошо?

- Да.

- Ты простила её?

- Нет. - Я покачала головой. - Но я оставила её в прошлом.

- Это всё, что ты могла сделать.

- Знаю.

Я повернулась к нему. Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. В его глазах не было тревоги - только спокойствие и ожидание.

- Я хочу завтра съездить на кладбище, - сказала я.

- Хорошо.

- Один раз. Последний.

- Я поеду с тобой.

- Не надо.

- Нора...

- Я должна сама.

Он помолчал.

- Тогда я буду ждать у входа, - сказал он.

- Хорошо.

Он не стал спорить. Просто подошёл, обнял меня, поцеловал в макушку. Я закрыла глаза и почувствовала тепло его рук, его дыхание, его тишину.

- Я буду ждать, сколько понадобится, - сказал он тихо.

- Знаю.

За окном падал снег.