Глава 40

Мы встречались тайно.

Не потому, что боялись - потому что не были готовы. Не были готовы к вопросам коллег, к сплетням, к косым взглядам в коридорах психологической ассоциации. Не были готовы объяснять, почему психолог встречается с бывшим пациентом. Не были готовы к тому, что кто-то скажет: «Это неэтично», «Ты нарушила границы», «Ты должна была направить его к другому специалисту», «Ты используешь его уязвимость», «Ты должна была знать лучше».

Мы знали. Мы и так знали. Каждый вечер, когда засыпали в одной постели. Каждое утро, когда просыпались в одной квартире. Каждый раз, когда я смотрела на него и думала: «Ты был моим пациентом. А теперь ты - моя жизнь».

Мы знали. Мы не были слепыми. Мы не были наивными. Мы знали, что рано или поздно правда выйдет наружу. Что кто-то увидит нас вместе. Что кто-то расскажет. Что начнётся расследование.

Но мы выбрали друг друга. Несмотря на всё. Вопреки всему.

Кафе стало нашим местом. Маленькое, уютное, с большими окнами, выходящими на оживлённую площадь, и деревянными столами, на которых кто-то вырезал сердца и имена. Здесь пахло корицей и кофе. Здесь всегда играла тихая музыка - джаз, саксофон, что-то грустное и красивое. Здесь никто нас не знал. Здесь мы могли быть собой - не психологом и пациентом, не Норой и Маркусом из новостей, а просто двумя людьми, которые держатся за руки и боятся, что это закончится.

Маркус пришёл раньше. Сидел за столиком у окна, смотрел на улицу. На нём был тот же серый свитер - я уже знала его наизусть, с катышками и маленькой дырочкой на левом рукаве. Волосы были влажными - он попал под дождь, пока шёл от метро. Он не вытерся.

На столе перед ним стояла чашка - кофе, уже остывший. Он ждал.

Увидел меня - улыбнулся. Улыбка была тёплой, настоящей, без горечи. Такая улыбка бывает только у людей, которые прошли через ад и вышли оттуда живыми.

- Ты красивая, - сказал он.

- Ты говоришь это каждый раз.

- Потому что это правда каждый раз.

- Даже когда я не выспалась?

- Особенно когда ты не выспалась. - Он взял мою руку. - Тогда ты настоящая.

- А в другие дни я ненастоящая?

- В другие дни ты надоедаешь.

Я засмеялась. Он тоже.

Я села напротив. Он не отпустил мою руку. Пальцы его были холодными - он забыл перчатки. Или не надел специально, чтобы я могла их согреть.

- Заказать тебе чай? - спросил он.

- Зелёный, с жасмином.

- Знаю.

Он подозвал официанта - молодого парня с серьгой в ухе и татуировкой на шее, как у Маркуса. Парень улыбнулся, записал заказ, ушёл.

- Как прошёл день? - спросил он.

- Нормально. - Я покачала головой. - Пациенты спрашивают, куда ты пропал.

- И что ты говоришь?

- Говорю, что ты перевёлся к другому специалисту.

- Это правда?

- Почти.

- Ты не умеешь врать.

- Я учусь.

Он усмехнулся. Усмешка была мягкой, без прежней горечи.

- А ты? - спросила я. - Что ты делал?

- Думал о тебе.

- Это непродуктивно.

- Это приятно.

Официант принёс чай и кофе. Поставил на стол, спросил, не нужно ли ещё чего. Маркус заказал круассан - для меня. Я не просила. Он знал.

Я сделала глоток чая - зелёный, с жасмином, мой любимый. Тепло разлилось по телу, по рукам, по лицу. Я закрыла глаза.

- Нора, - сказал Маркус.

- Да?

- Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.

Я замерла. Чашка застыла в руке.

- Что?

- Переезжай ко мне. - Он сжал мою руку. - Мы и так почти всё время вместе. Твоя квартира пустует. Моя - тоже.

- Это слишком быстро.

- Мы ждали три года.

- Три года ты ждал правду. - Я поставила чашку. - Не меня.

- Я ждал тебя. - Он посмотрел мне в глаза. Не отводил взгляд. - Я просто не знал этого. Думал, что жду ответов. Думал, что жду справедливости. Но это была ты. Ты всегда была ты.

- Ты не мог ждать меня. Ты меня не знал.

- Знал. - Он покачал головой. - Феликс говорил о тебе. Я знал твоё имя. Твой голос. Твою фотографию.

- Это не я.

- Это была ты. - Он сжал мои пальцы. - Та, которая взяла трубку. Та, которая сказала «алло». Та, которая молчала. Ты была со мной с самого начала.

Я молчала.

- Не отвечай сейчас, - сказал он. - Подумай.

- Я подумаю.

Он поцеловал мою руку. Губы его были сухими, тёплыми.

Мы допили чай и кофе. Съели круассан - я отломила половину, отдала ему. Он не стал спорить.

Заплатили - он, как всегда. Выходя из кафе, я взяла его за руку.

Он не отпустил.

После кафе мы гуляли по Тиргартену.

Ночь была холодной, октябрьской. Звёзды высыпали на небо - яркие, далёкие, такие, какие бывают только за городом. Но мы были в центре Берлина, и звёзды боролись с огнями города и проигрывали. Луна висела над деревьями, бледная, как призрак. Её свет пробивался сквозь ветви, ложась на землю серебряными пятнами.

Мы шли по аллее, держась за руки. Вокруг - тишина. Только ветер шумел в листьях - сухих, шуршащих, готовых упасть. Только где-то вдалеке лаяла собака. Только наши шаги - ритмичные, спокойные.

- Я люблю это место, - сказал Маркус.

- Почему?

- Потому что здесь тихо. - Он посмотрел на небо. - Потому что здесь можно забыть, что ты в Берлине.

- А что ты хочешь забыть?

- Всё. - Он остановился. - Катастрофу. Бреннера. Феликса.

- Ты хочешь забыть Феликса?

- Нет, - он покачал головой. - Забыть нельзя. Но можно отпустить.

- Ты отпустил?

- Почти.

Он обнял меня. Я чувствовала его сердцебиение - ровное, спокойное. Не такое, как раньше. Раньше оно было быстрым, испуганным. Теперь - спокойным.

- А ты? - спросил он.

- Я ещё нет, - сказала я. - Но я стараюсь.

- Старайся быстрее. - Он поцеловал меня в макушку. - Я хочу, чтобы мы оба были свободны.

- Свободны от чего?

- От прошлого.

Мы стояли на аллее, обнявшись. Ветер дул в лицо, холодный, но приятный. Где-то далеко, за деревьями, мелькали фары машин - жизнь, которая продолжалась без нас. Мимо пробежал спортсмен в яркой куртке - даже в десять вечера кто-то бегал. Кто-то жил.

- Маркус, - сказала я.

- Да?

- Я перееду.

- Правда? - Он отстранился, посмотрел на меня. В его глазах загорелся свет.

- Правда.

- Ты не шутишь?

- Я не умею шутить.

Он засмеялся. Впервые за долгое время - громко, искренне. Смех его был красивым - низким, грудным.

- Спасибо, - сказал он.

- Не за что.

Он поцеловал меня. Долго. Нежно. Под луной.

Мимо прошла пара - мужчина и женщина, держась за руки. Женщина улыбнулась нам. Мужчина ничего не заметил.

- Мы теперь как они, - сказал Маркус.

- Кто?

- Нормальные люди.

- Мы всегда были нормальными.

- Нет, - он покачал головой. - Мы были сломанными.

- А теперь?

- Теперь мы чиним друг друга.

Мы вернулись домой поздно.

Маркус заварил чай - зелёный, с жасмином. Я сидела на диване, смотрела на его книги - они стояли на полках вперемешку, без системы, как попало. Феликс всегда смеялся над этим. «Маркус, у тебя не библиотека, а свалка». Он обижался. Потом переставлял. Потом снова сваливал.

Я смотрела на фотографии. На стенах - горы, озёра, старые города. На одной - Маркус и Феликс. Молодые, счастливые, с рюкзаками за спиной. Где-то в Альпах. На другой - один Маркус, сидит на скамейке, смотрит в объектив. Грустный.

- Это когда? - спросила я, показывая на грустное фото.

- Через месяц после смерти Феликса, - сказал он. - Меня попросили улыбнуться. Я не смог.

- Ты и сейчас не часто улыбаешься.

- С тобой - часто.

Я взяла его за руку.

- Ты скучаешь по нему? - спросила я.

- Каждый день.

- И не злишься?

- Злюсь. - Он сел рядом. - Но не на него. На себя.

- Ты не виноват.

- Знаю. Но всё равно.

Я обняла его.

- Ты правда хочешь, чтобы я переехала? - спросила я.

- Правда.

- А если я тебя раздражаю?

- Ты не можешь меня раздражать.

- А если я громко храплю?

- Ты не храпишь. - Он усмехнулся. - Я проверял.

- Когда?

- В прошлую ночь. Ты спала, а я смотрел на тебя.

- Это странно.

- Это любовь.

Я засмеялась.

Он обнял меня.

- Нора, - сказал он.

- Да?

- Что мы будем делать завтра?

- Жить, - сказала я. - Просто жить.

- Этого достаточно?

- Более чем.

Он поцеловал меня в лоб.

Я закрыла глаза.

За окном шумел Берлин - машины, голоса, жизнь.