Глава 53
Мы решили вернуться в Берлин после Нового года.
Не потому, что хотели - потому что надо было. Пациенты ждали, работа ждала, жизнь ждала. Мы не могли прятаться в лесу вечно. Хотя хотелось. Очень хотелось.
Я сидела на подоконнике, смотрела на лес. Он был белым, молчаливым, красивым. Снег падал на ветки, на крышу сарая, на старую скамейку. Где-то стучал дятел.
- Ты грустишь? - спросил Маркус.
- Да, - я кивнула.
- Я тоже.
- Мы вернёмся сюда.
- Обязательно.
- Когда?
- Летом.
- Летом здесь красиво?
- Не знаю, - он покачал головой. - Но я хочу это узнать.
Я улыбнулась.
Маркус упаковывал вещи. Складывал книги в коробку - сначала свои, потом мои. Не разделял. Всё равно перемешались.
- Мы приедем сюда, - сказал он.
- С палаткой?
- С палаткой.
- С гитарой?
- Я не умею играть.
- Научишься.
Он засмеялся.
Мы собрали сумки - не много, не мало. Всё, что нужно. Всё, что не жалко.
Лампу с блошиного рынка завернули в старую футболку. Фотографию Феликса положили в книгу. Красный блокнот я взяла в руку.
- Прощай, домик, - сказала я.
- До свидания, - поправил Маркус.
- До свидания, домик.
Мы вышли. Снег скрипел под ногами. Дверь заперли, ключ положили под камень.
- Он будет ждать, - сказал Маркус.
- Кто?
- Дом.
Я кивнула.
Новый год мы встретили вдвоём.
Маркус накрыл стол - белая скатерть, которую нашёл в буфете, свечи, которые мы не зажигали всю неделю. Две тарелки, две вилки, два бокала. В центре - ветка ёлки в банке.
- Почему ветка? - спросила я.
- Ёлка осыпалась.
- Красивая?
- Очень.
Я зажгла лампу - ту самую, с блошиного рынка. Свет был жёлтым, тёплым. Мы выключили электричество.
- За что пьём? - спросил Маркус.
- За нас, - сказала я.
- За нас.
Мы чокнулись. Шампанское было холодным, пузырьки щипали язык. Мы купили его в деревенском магазине - единственную бутылку.
- Жалко, что нет фейерверков, - сказала я.
- В лесу не положено.
- Птицы испугаются.
- Птицы спят.
- Птицы нас не ждали.
Он улыбнулся.
В двенадцать мы вышли на крыльцо. Небо было чёрным, звёздным, бесконечным. Где-то далеко, за лесом, слышались хлопки - Берлин праздновал. Огни вспыхивали и гасли, розовые, зелёные, золотые.
- С Новым годом, Нора, - сказал Маркус.
- С Новым годом, Маркус.
Он поцеловал меня.
- Что ты хочешь в новом году? - спросил он.
- Тебя.
- Я уже твой.
- Тогда ничего.
Он обнял меня.
Мы стояли на крыльце, смотрели на звёзды. Снег падал.
***
Берлин встретил нас серостью.
Дождь шёл с самого утра - мелкий, холодный, бесконечный. Капли стучали по стеклу, как те семнадцать секунд. Но теперь они не пугали.
Город казался чужим после месяца тишины. Машины сигналили, люди спешили, поезда грохотали. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то плакал. Жизнь.
Мы вошли в квартиру. Пахло пылью и запустением. Запах закрытых окон, старой мебели, забытых вещей.
- Дом, - сказал Маркус.
- Дом, - повторила я.
- Не хочу.
- Надо.
Он открыл окна. Ветер ворвался в комнату - холодный, свежий, городской. Шум улицы заполнил тишину.
Мы разобрали вещи. Книги поставили на полки - мои рядом с его. Психология, детективы, поэзия. Всё вперемешку. Лампу - на стол, на скатерть, которую я купила в прошлом году на Куддамм. Фотографию Феликса - на подоконник, лицом к окну.
- Как будто мы и не уезжали, - сказала я.
- Нет, - он покачал головой. - Мы изменились.
- Да.
- Мы стали другими.
- Лучше?
- Сильнее.
Мы обнялись.
Наступило утро третьего января. В этот день я вернулась к работе.
Первой пришла Ханна.
Я сидела за столом, пила кофе. За окном шёл дождь. Кабинет пах старым деревом и бумагой. Фикус вырос - я забыла его полить, но он выжил.
- Вы похудели, - сказала Ханна, садясь в кресло.
- Спасибо.
- Это не комплимент.
- Знаю.
- Вы были в отпуске?
- Да.
- Хорошо?
- Хорошо.
Я не стала рассказывать про лес, про тишину, про Маркуса. Не её дело. Не сейчас.
- Как вы себя чувствуете? - спросила я.
- Боюсь, - сказала она. - Как всегда.
- Чего?
- Что я умру.
- Вы не умрёте.
- Откуда вы знаете?
- Я не дам.
Она улыбнулась.
- Вы сегодня другая, - сказала она.
- Как?
- Спокойнее.
- Это хорошо?
- Для меня - да.
Я кивнула.
Вторым пришёл Томас.
Он сел в кресло, откинулся на спинку. Смотрел на меня - долго, внимательно.
- Вы выглядите иначе, - сказал он.
- Как?
- Счастливее.
- Это хорошо?
- Для вас - да. Для меня - не знаю.
- Почему?
- Потому что я не счастлив.
- Расскажи.
Он рассказал. О работе, о деньгах, о чувстве пустоты. О том, что ест, но не чувствует вкуса. О том, что спит, но не отдыхает.
- Я тоже была пустой, - сказала я.
- А теперь?
- Теперь - нет.
- Что изменилось?
- Я.
- Как?
- Я разрешила себе жить.
Он кивнул.
- Это трудно?
- Это трудно.
- Но возможно?
- Но возможно.
Третьей пришла Эльфрида.
Она вошла медленно, опираясь на трость. С трудом опустилась в кресло.
- Я знаю, - сказала она.
- Что знаете?
- Что вы уезжали. Что вы скрывались. Что вы нашли покой.
- Откуда?
- Юрген рассказал.
Я не удивилась.
- Вы не сердитесь? - спросила она.
- Нет.
- Почему?
- Потому что вы заслужили знать.
Она взяла мою руку. Пальцы её были тёплыми, сухими.
- Я рада за вас, - сказала она.
- Спасибо.
- Теперь моя очередь.
- Что вы хотите?
- Жить, - она улыбнулась. - Осталось немного.
- Много.
- Откуда вы знаете?
- Я не дам.
Она сжала мою руку.
Последним пришёл Юрген.
Я не ждала его - он пришёл без звонка. Сел в кресло, положил папку на стол.
- Привет, - сказал он.
- Привет.
- Как прошёл день?
- Нормально.
- Пациенты?
- Пациенты.
Он помолчал.
- Я принёс новости, - сказал он.
- Хорошие?
- Финальные.
Он открыл папку.
- Мюллер приговорён к пожизненному, - сказал он. - Шмидт - тоже. Остальные - к длительным срокам.
- А Бреннер?
- Бреннер мёртв.
- Это не наказание.
- Это правосудие.
- Какое?
- Такое, какое есть.
Я смотрела на бумаги.
- Что теперь? - спросила я.
- Теперь всё, - он закрыл папку. - Дело закрыто.
- А мы?
- А вы живёте.
- Легко?
- Нет. - Он покачал головой. - Но можно.
Он встал.
- Я пойду, - сказал он.
- Спасибо, Юрген.
- Не за что.
Он вышел.
Вечером мы сидели на диване, смотрели в окно. Дождь кончился, выглянула луна. Берлин шумел - машины, голоса, жизнь.
- Нора, - сказал Маркус.
- Да?
- Я рад, что мы вернулись.
- Правда?
- Правда. - Он взял мою руку. - Лес - это хорошо. Но здесь - наша жизнь.
- Наша жизнь?
- Да. - Он кивнул. - Наша.
Я прижалась к нему.