Глава 9

Маркус пришёл вовремя.

Я ждала его с утра - не спала, пила кофе, смотрела в окно. Смотрела, как Берлин просыпается - сначала редкие машины, потом больше, потом поток, который не остановится до позднего вечера. Смотрела на женщину с коляской - она снова стояла у витрины булочной, смотрела на пирожные, не заходила. У неё был ритуал. Как у меня.

В 9:15 я села за стол, поправила блузку - белую, с длинными рукавами, которую надела, чтобы выглядеть профессионально. Рукава были слишком длинными - я закатала их до локтя. Сложила руки на столе - левая поверх правой, пальцы переплетены. Сделала глубокий вдох - медленно, чтобы сердце успокоилось.

Профессиональная поза. Профессиональное лицо. Профессиональный покой.

Диктофон включён - красная лампочка мигала, записывая тишину. Блокнот открыт - чистая страница, готовая к записям. Ручка рядом - чёрная, гелевая, которой я пишу уже три года.

Всё как всегда.

Кроме меня.

Я не спала всю ночь. Лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала, как тикают часы. Тик-так, тик-так - каждая секунда отдавалась в висках. Я считала. До семнадцати. Потом начинала заново. До семнадцати. Потом - снова.

Я думала о Феликсе. О том, что он должен был быть на том рейсе. О том, что он не полетел. О том, что через три месяца повесился. О том, что оставил записку с одним словом: «Прости».

Кого? Маркуса? Меня? Себя? Всех нас?

Я думала о Маркусе. О том, что он любил Феликса. О том, что они были вместе. О том, что Феликс ушёл от него за несколько месяцев до катастрофы. О том, что Маркус до сих пор носит в себе эту боль.

Я думала о себе. О том, что я ничего не знала. О том, что Феликс не доверял мне. О том, что я была плохой сестрой. О том, что я могла бы всё изменить - если бы спросила, если бы настаивала, если бы не отворачивалась.

Но я не спросила. Не настаивала. Отворачивалась.

И теперь он мёртв.

В 9:25 я услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, ровные, без спешки. Не шаги человека, который ищет нужную дверь, - шаги того, кто уже знает, куда идёт. Я узнала бы их среди тысячи.

Сердце ёкнуло. Я сделала вдох - четыре секунды, задержка - четыре, выдох - четыре. Повторила три раза.

На третьем выдохе - стук в дверь.

Три удара. Ровно. Без пауз.

Как метроном. Как сердцебиение. Как обратный отсчёт.

- Войдите, - сказала я.

Дверь открылась.

Он вошёл - и кабинет, как и вчера кафе, стал меньше. Высокий, худой, в чёрной куртке-бомбере, под ней - тот же серый свитер с катышками. Я заметила, что на левом рукаве появилась новая дырочка - маленькая, почти незаметная. Или она была там всегда? Я не знала.

Глаза его были красными - не от слёз, от недосыпа. Тени под глазами - глубокие, почти чёрные. Он не спал. Как я.

- Здравствуйте, Маркус, - сказала я.

- Здравствуйте, доктор Бергер, - ответил он.

«Доктор Бергер», не «Нора». Мы снова были в ролях. Терапевт и пациент. Профессиональная дистанция. Слова, которые разделяют нас. Костюмы, которые мы надеваем, чтобы не чувствовать.

Он сел на стул у стены - тот же, что и всегда. Не в кресло для пациентов. Снова нарушал правило. Но я уже привыкла. Может быть, я ждала этого. Может быть, мне нравилось, что он не такой, как другие.

- Как вы себя чувствуете? - спросила я.

- Как человек, который не спал три года, - сказал он. - Вы же знаете.

- Знаю.

- Вы тоже не спали, - сказал он. - Я вижу. Вы даже не пытаетесь это скрыть.

- Не пытаюсь.

- Почему?

- Потому что вы бы всё равно заметили.

Он усмехнулся. Невесело.

Мы помолчали. За окном шумел Берлин. Машины, голоса, жизнь. Кто-то крикнул, кто-то засмеялся, кто-то посигналил. Обычный день в обычном городе. А в кабинете на четвёртом этаже два человека готовились раскрыть правду, которая изменит всё.

- Вы хотели мне что-то показать, - сказала я. - После сеанса.

- Да, - он кивнул. - Но сначала я хочу закончить то, что начал вчера. Рассказать всё, что помню. Всё, о чём молчал три года.

- Я слушаю.

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Я видела, как его веки дрожат, как по лицу пробегают тени - облака за окном, ветер, который шевелил шторы. Он собирался с мыслями.

- Я расскажу вам четвёртую версию, - сказал он. - Последнюю. Ту, которую я никому не рассказывал. Не потому, что не хотел - потому что не мог.

- Почему именно мне?

- Потому что вы - единственная, кто поймёт. Потому что вы были там. На том конце провода. Потому что вы - его сестра. Потому что вы - единственная, кто знает, каково это - любить его.

Он открыл глаза и начал говорить.

Из показаний Маркуса Вебера, запись сеанса №4

- Я не был на борту, - сказал он. Голос его был тихим, но каждое слово падало в тишину кабинета с весом камня. - Я был на земле. В аэропорту. Я пришёл туда за час до вылета.

- Зачем?

- Хотел поговорить с пилотами. Лично. Объяснить, что самолёт неисправен. Что они рискуют жизнями. Что если они взлетят, они могут не вернуться.

- И вы поговорили?

- Нет. - Он покачал головой. Провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть воспоминание. - Охрана вывела меня. Сказали, что я нарушаю правила. Что если я не уйду, меня арестуют. Что я сумасшедший, что мне нужен врач, а не аэропорт.

- Вы ушли?

- Я отошёл на парковку. Сел в машину. Смотрел на самолёт. Думал. - Он сжал руки в кулаки. - Я сидел там, смотрел, как пассажиры заходят на посадку. Как загружают багаж. Как закрывают двери. И ничего не мог сделать.

- О чём вы думали?

- О том, что если я ничего не сделаю, люди умрут. Сто семнадцать человек. Может быть, я знал одного из них. Может быть, Феликса.

- Феликс был на борту? - спросила я. Голос мой дрожал, но я не могла это контролировать.

- Я не знал. - Его голос дрогнул. - Он сказал, что не полетит. Передумал. Сказал, что боится. Не уточнил - чего. Может быть, полёта. Может быть, меня. Может быть, себя.

- А вы боялись за него?

- Да. - Он сжал руки в кулаки так, что побелели костяшки. - Я боялся за него больше, чем за себя. Я не мог... я не мог потерять его.

Он замолчал. Я ждала.

- Маркус, - сказала я осторожно, подбирая слова, чувствуя, как каждое из них может стать ошибкой. - Вы любили Феликса?

Он посмотрел на меня. Долго. В его глазах были слёзы - не капли, а целые озёра, которые готовы были пролиться.

- Да, - сказал он. - Я любил его. Он был моим... он был всем.

Я замерла.

Воздух в кабинете стал плотным. Я чувствовала, как он давит на грудь, на горло, на глаза.

- Феликс знал? - спросила я.

- Знал. - Он вытер глаза рукавом свитера - серой тканью, которая потемнела от влаги. - Мы были вместе. Полгода до катастрофы.

- Что случилось потом?

- Потом он испугался. - Голос Маркуса был тихим, почти беззвучным. - Сказал, что не может. Что боится, что кто-то узнает. Что он потеряет работу. Что его уволят. Что его будут преследовать.

- И вы расстались?

- Он ушёл. - Маркус опустил голову. Я видела его макушку - непослушные тёмные волосы, которые вились на затылке. - Сказал, что мы должны забыть друг друга. Что так будет лучше. Для нас обоих.

- Вы забыли?

- Нет. - Он поднял голову. - Я пытался. Не смог. А потом - катастрофа. И я подумал, что он на борту. Что он улетел. Что я потерял его навсегда.

- Он был на борту?

- Нет. - Маркус покачал головой. - Он остался. Как и я. Мы оба остались. По разным причинам, но остались.

- А потом он умер. Через три месяца.

- Да. - Маркус сжал кулаки. - Он оставил записку. Я не видел её. Следователь сказал, что там было только одно слово. «Прости».

- Кому? Вам? Мне? Всем?

- Не знаю. - Он поднял голову. - Я думаю, тебе.

- Мне?

- Он говорил о тебе. Постоянно. - Маркус посмотрел на меня. В его глазах было что-то - боль, нежность, зависть. Всё вместе. - «Нора бы поняла. Нора бы простила. Нора знает, что такое боль». Я не понимал тогда. Теперь - понимаю.

Я сидела молча. В голове шумело. Феликс любил Маркуса. Маркус любил Феликса. А я ничего не знала. Ничего. Он был моим братом, моей плотью и кровью, а я не знала самого главного.

Почему он не сказал мне? Я бы поняла. Я бы приняла. Я бы любила их обоих.

- Почему он не сказал мне? - спросила я вслух.

- Боялся. - Маркус посмотрел на меня. - Как я. Как мы все. Боялся, что ты отвернёшься. Что не примешь. Что ты посмотришь на него по-другому.

- Я бы приняла, - сказала я. Голос мой дрожал, по щекам текли слёзы. - Я любила его. Любого. Любым.

- Знаю, - он кивнул. - Теперь знаю. Слишком поздно.

- Да, - сказала я. - Слишком поздно.

Мы замолчали. За окном шумел Берлин. А в кабинете два человека плакали - тихо, без звука.

После сеанса мы сидели молча. Диктофон записывал тишину - красная лампочка мигала, как маленькое сердце. Я смотрела на неё и думала: сколько ещё тишины мы запишем, прежде чем узнаем правду?

- Пойдём, - сказал он.

- Куда?

- К документам. К тем, о которых я говорил вчера.

- Ты уверен?

- Уверен.

Он встал, надел куртку - чёрную, потёртую на локтях. Я выключила диктофон - нажала кнопку, красная лампочка погасла. Закрыла блокнот - зелёная обложка, белые страницы, чёрные чернила. Встала, надела пальто, взяла сумку.

- Это далеко? - спросила я.

- Рядом. Пятнадцать минут пешком.

Мы вышли из кабинета. Я закрыла дверь - ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Спустились в лифте - семь секунд до первого этажа. Вышли на улицу.

Дождь кончился. Выглянуло солнце - бледное, октябрьское, но тёплое. Оно светило в лицо, заставляло щуриться. Я подняла голову, закрыла глаза, подставила лицо лучам. Тепло. Хотя бы на минуту.

Маркус ждал.

- Идём, - сказал он.

Мы пошли.

Он шёл быстро, не оглядываясь. Я едва поспевала за ним - мои ноги были короче, дыхание чаще. Мы свернули с Кантштрассе на боковую улицу, потом на другую, потом на третью. Район менялся - от ухоженных фасадов с лепниной до обшарпанных домов с граффити.

Здесь был другой Берлин. Не тот, который показывают туристам. Берлин рабочих, безработных, студентов, художников, тех, кто живёт на грани. Берлин, который не спит, потому что не может себе позволить постель.

Маркус остановился у старого дома - серого, обшарпанного, с облупившейся краской на дверях. На стене - граффити: огромная рыба, плывущая в никуда. Кто-то пририсовал ей корону. Кто-то зачеркнул.

- Что это за место? - спросила я.

- Моя старая мастерская, - сказал он. - Здесь я работал над чертежами. До того, как меня отстранили. До того, как всё пошло прахом.

- Ты снимал её?

- Да. Недорого. Владелец - старик, который не поднимал цены десять лет. Он умер в прошлом году. Но мастерская осталась.

Он достал ключи - связка из пяти, на старом железном кольце. Открыл дверь. Мы вошли в подъезд - тёмный, пахнущий плесенью и пылью. И ещё чем-то - кошками? Или просто сыростью.

Пол был кафельным - чёрным, с трещинами. Стены - серыми, с облупившейся краской. Лампочка под потолком мигала - то включалась, то выключалась, как будто не могла решиться.

- Третий этаж, - сказал он. - Лифта нет.

Мы поднялись по лестнице. Ступеньки скрипели, перила шатались. На втором этаже кто-то включил музыку - громкую, с басами. Стены дрожали.

- Соседи? - спросила я.

- Художник, - сказал Маркус. - Он рисует ночью, спит днём. Не жалуется.

На третьем этаже он остановился перед дверью с номером «14». Ещё один ключ - самый маленький.

- Ты часто приходишь сюда? - спросила я.

- Редко. - Он открыл дверь. - Когда не могу дышать. Когда нужно подумать.

Мы вошли.

Комната была маленькой - метров пятнадцать, не больше. Стол у окна, стул, старый компьютер на полу. Полки с бумагами - от пола до потолка, заставленные папками, коробками, свёрнутыми чертежами. Пыль - толстым слоем, как будто никто не убирал годами. Запах - старой бумаги, типографской краски и чего-то ещё - может быть, одиночества.

На столе - фотография в рамке. Феликс. Смеющийся, с бокалом в руке, в той самой рубашке в клетку, которую я подарила ему на день рождения. Я не знала этого снимка. Не знала, что он существует.

- Он не знал, что я его сделал, - сказал Маркус. - Я спрятал камеру в книге. Он терпеть не мог фотографироваться. Говорил, что у него кривой нос.

- У него не кривой нос.

- Я знаю. - Маркус взял рамку в руки, провёл пальцем по стеклу. - Я говорил ему. Он не верил.

Мы стояли молча. Солнце за окном - бледное, октябрьское - освещало комнату, пылинки танцевали в воздухе. Где-то вдалеке слышалась музыка - того самого художника со второго этажа.

- Здесь всё, - сказал Маркус, отставляя рамку. Он подошёл к полке, снял стопку бумаг - перевязанных бечёвкой, с выцветшими краями. Протянул мне. - Отчёты, показания, имена. Всё, что я скопировал перед тем, как меня отстранили.

Я взяла бумаги. Руки дрожали - так, что листы шелестели, как сухие листья.

- Ты уверен, что хочешь это видеть? - спросил он.

- Уверена.

- Даже если правда разрушит тебя?

- Ты спрашивал уже. Ответ тот же.

Он кивнул.

Я села за стол - скрипучий, шаткий, с выпавшей ножкой, под которую кто-то подложил книгу. Развязала бечёвку. Разложила документы перед собой.

Первый лист - список имён. Пассажиры рейса 317, экипаж, наземный персонал. Маленькие буквы, плотная бумага, казённые формулировки. Я пробежала глазами. Сто семнадцать строк. Сто семнадцать имён. Сто семнадцать жизней, которые оборвались.

Я нашла строку. Феликс Бергер. Не пассажир - наземный персонал. Обведён красным кружком - чьей-то рукой, дрожащей или решительной. И вопрос на полях: «Почему остался?»

- Это ты обвёл? - спросила я.

- Да. - Маркус сел на стул напротив - единственный, кроме моего. - Через месяц после катастрофы. Я не знал, что он не полетел. Думал, что он на борту. А потом увидел список и понял - его фамилии нет среди погибших. Он выжил. Тогда.

- А потом умер.

- Потом умер.

Я перевернула лист. Дальше - отчёты о проверках. Технические документы, полные цифр, терминов, подписей.

Топливная система - неисправна. Дата - за две недели до катастрофы. Подпись - Маркус Вебер. Аккуратная, разборчивая. А ниже - другая подпись. Размашистая, небрежная. «Отклонено. Проверка пройдена».

Кто подписал? Имя было зачёркнуто чёрным маркером - старательно, в несколько слоёв. Не прочитать. Не разобрать.

- Кто это сделал? - спросила я.

- Не знаю, - Маркус покачал головой. - Я думаю, что это кто-то из начальства. Кто-то, кто знал правду и скрыл её. Кто-то, кто решил, что сто семнадцать жизней - это приемлемая цена за прибыль.

- Мы можем узнать?

- Можем попробовать. - Он посмотрел на меня. - Но это опасно. Если кто-то узнает, что мы копаем...

- Что?

- Могут быть последствия. Для тебя. Для меня. Для всех, кто нам поможет.

- Мне всё равно, - сказала я.

- Нора...

- Мне всё равно, Маркус. Я уже потеряла брата. Я потеряла три года жизни. Я потеряла сон, покой, веру в себя. Если я узнаю правду - хотя бы это у меня останется.

Он смотрел на меня долго. В его глазах что-то изменилось - может быть, уважение. Может быть, страх. Может быть, любовь. Я не знала.

- Тогда начнём, - сказал он.