Глава 49

Мы уехали на рассвете.

Было ещё темно, когда Маркус разбудил меня. За окном горели фонари - оранжевые, тусклые, сонные. Где-то вдалеке гудел мусоровоз, возвращавшийся с ночной смены. Берлин просыпался. А мы уезжали.

Маркус собрал сумку за десять минут - паспорт, деньги, смена белья, зарядка для телефона. Я взяла красный блокнот, лампу с блошиного рынка, фотографию Феликса в рамке. Остальное оставили. Всё равно ничего не жалко. Всё равно всё, что нужно, было с нами.

Внизу всё ещё дежурили журналисты - трое, заспанных, с чашками кофе из автомата. Один спал прямо на скамейке, укрывшись курткой. Другой сидел на корточках, курил, смотрел в телефон. Третий стоял, прислонившись к фургону, и клевал носом.

Они не заметили нас: мы вышли через чёрный ход, через двор, через арку. Старый берлинский дом, построенный ещё в двадцатых, хранил секреты. Я знала каждый угол, каждую щель, каждый запах. Теперь я прощалась с ним - может быть, навсегда.

Машина стояла за углом, на парковке у закрытого кафе. Серая, неприметная, та самая, что я взяла у Лизы. Маркус сел за руль, я - рядом. Он завёл двигатель - мотор чихнул, заурчал, ожил.

- Ты знаешь, куда ехать? - спросила я.

- Да. - Он посмотрел на меня. - Юрген нашёл место.

- Какое?

- Домик в деревне. У его знакомого. Тот сдаёт его туристам летом, а зимой стоит пустой.

- Далеко?

- Час. С полчаса.

- Ты был там когда-нибудь?

- Нет. - Он покачал головой. - Но Юрген сказал, что там красиво. И тихо.

- Это главное.

Мы выехали из Берлина, когда солнце только поднималось над крышами. Город спал - мокрый, серый, тихий. Только редкие такси проезжали мимо, да полицейский патруль, который даже не посмотрел в нашу сторону.

Дорога была пустой.

Маркус вёл, я смотрела в окно. Берлин оставался позади - дома, улицы, мосты. Знакомые районы сменялись незнакомыми. Потом пригороды - маленькие домики с красными крышами, сады с яблонями, церкви со шпилями, кладбища, которые тянулись вдоль дороги. Потом поля - пустые, жёлтые, осенние. Ветер гнал по ним волны - как по морю. Небо было серым, низким, но дождя не было.

- Ты боишься? - спросил Маркус.

- Нет, - я покачала головой. - Я устала бояться.

- Я тоже.

- Ты спал?

- Нет.

- А я - да. Часа два.

- Этого мало.

- Этого достаточно, чтобы жить.

Он взял меня за руку. Пальцы его были тёплыми, сухими.

- Мы справимся, - сказал он.

- Знаю.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что мы уже справились. С Бреннером. С прошлым. С собой.

- Это было легко?

- Нет, - я покачала головой. - Но это было возможно.

- А теперь?

- Теперь тем более.

Домик стоял на окраине деревни, у самого леса.

Глинике была маленькой - пара улиц, старый пруд, церковь с красным шпилем. Магазин, который работал до шести. Кафе, в котором пахло пирогами. И тишина - такая, что звон в ушах.

Домик был маленьким, белым, с красной черепичной крышей. Стены - бревенчатые, с резными наличниками. Вокруг - сад, заросший травой. Яблони, груши, кусты роз, которые никто не обрезал. Старая скамейка у входа - деревянная, с прогнувшимися досками. Дверь была зелёной, с кованой ручкой в виде кольца.

Маркус открыл ключом, спрятанным под камнем у порога.

- Юрген сказал, что здесь тихо, - сказал он, толкая дверь. - Никто не найдёт.

- Хорошо, - я вошла внутрь.

Внутри пахло деревом и старыми вещами - но не пылью, а тем особым запахом, который бывает только в домах, где живут с любовью. Мебель - простая, деревенская, сделанная руками кого-то, кто умел держать инструмент. Старый диван с выцветшей обивкой, два кресла у камина, буфет с фарфоровыми тарелками.

Печка стояла в углу, чугунная, с длинной трубой. На кухне - маленький стол, покрытый льняной скатертью. Две тарелки, две кружки, ложки, вилки. Кто-то подготовил гостей.

На окнах - кружевные занавески, вышитые вручную. На стенах - охотничьи трофеи. Чучело лисы смотрело на меня стеклянными глазами. Рядом - старые фотографии в деревянных рамках.

- Уютно, - сказала я.

- Страшновато, - сказал Маркус.

- Это одно и то же.

Мы разобрали вещи. Я поставила лампу на стол - ту самую, с блошиного рынка, с абажуром из рисовой бумаги. Красный блокнот положила рядом, на скатерть. Фотографию Феликса - на подоконник, лицом к окну.

- Дом, - сказала я.

- Дом.

Маркус обнял меня. Мы стояли посреди комнаты, среди чужих вещей, среди чужой жизни - и я чувствовала, что это наше.

Мы сидели на крыльце, пили чай.

Дождь кончился, выглянуло солнце - бледное, октябрьское, но тёплое. Его лучи пробивались сквозь облака, падая на пожухлую траву, на мокрые листья, на старую скамейку.

В саду шумели деревья - яблони, груши, старый дуб, который помнил ещё кайзеров. Ветер гнал по небу облака, и тени бежали по траве, как живые. Где-то вдалеке лаяла собака - не городской лай, а спокойный, сонный, деревенский. Где-то кукарекал петух - не вовремя, но красиво.

- Здесь хорошо, - сказала я.

- Да, - Маркус кивнул. - Тихо.

- Как будто война кончилась.

- Она и кончилась.

- А я не заметила.

Он взял меня за руку.

- Теперь заметишь.

Мы сидели молча. Пили чай. Смотрели на лес.

- Мы можем остаться здесь навсегда? - спросила я.

- Не навсегда, - он покачал головой. - Но на какое-то время.

- Сколько?

- Не знаю. - Он вздохнул. - Пока не утихнет буря.

- А если не утихнет?

- Тогда построим новую жизнь здесь.

- А Берлин?

- Берлин подождёт.

Я улыбнулась.

Вечером мы зажгли свечи.

Электричество было - лампочка на кухне горела ярко, бело. Но я попросила свечи. Маркус нашёл в ящике стола три штуки - старые, оплывшие, но они горели, отбрасывая на стены золотистые тени.

Маркус поставил старую пластинку - что-то джазовое, с саксофоном. Я не знала этой музыки, но она была красивой - грустной, тягучей, как осень. Саксофон плакал, как человек, который потерял кого-то.

Я сидела на диване, смотрела на огонь. Свечи мерцали, воск стекал по стеклу, застывая белыми каплями.

- О чём ты думаешь? - спросил Маркус.

- О Феликсе.

- Что именно?

- Думаю, он хотел бы видеть нас здесь.

- Вместе?

- Да. - Я кивнула. - Он всегда хотел, чтобы я была счастлива.

- А ты счастлива?

- Да.

- Правда?

- Правда. - Я посмотрела на него. - Впервые за три года.

Он сел рядом. Обнял.

Поцеловал меня. Долго. Нежно.

Саксофон плакал.

Мы лежали в темноте. Свечи догорели, воск застыл. Только луна светила в окно - бледная, холодная, далёкая. Её свет падал на пол, на стены, на наши лица.

За окном шумел лес - ветер, деревья, где-то ухал филин. Тишина, которой не было в Берлине. Тишина, в которой можно было дышать.

- Маркус, - сказала я.

- Да?

- Что будет, когда мы вернёмся?

- Не знаю, - он покачал головой. - Но мы будем вместе.

- Обещаешь?

- Обещаю.

- Даже если всё рухнет?

- Даже если всё рухнет. - Он прижал меня к себе. - Мы построим заново.

Я закрыла глаза.

За окном шумел лес.