Глава 15

Я проснулась от того, что за окном кто-то кричал. Не слова - просто звук, долгий, надрывный, как у раненого животного. Я села на кровати, сердце колотилось. Посмотрела в окно - двор был пуст. Только мокрый асфальт и чахлое деревце, которое никак не могло вырасти.

Может быть, мне приснилось. Может быть, кричала я.

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Двести пятьдесят девять тысяч двести секунд.

Я считала. Каждое утро, просыпаясь. Каждый вечер, засыпая. Каждую ночь, когда лежала в темноте и смотрела в потолок. Секунды складывались в минуты, минуты - в часы, часы - в дни. Дни тянулись медленно, как патока.

Сегодня я проснулась в пять - как всегда. Лежала, слушала, как за окном просыпается Берлин. Сначала редкие машины - одинокая фара прорезала тьму, потом ещё одна, потом больше. Сирены - где-то вдалеке, может быть, на Куддамм. Крики - пьяные голоса с соседней улицы. Потом сплошной поток - утро вступило в свои права.

Город жил своей жизнью, не зная, что в одной из квартир на Шёнеберге женщина считает секунды до встречи с правдой.

Я лежала, смотрела на серый потолок, на трещину в штукатурке, которую всё никак не могла заделать. Розочки на обоях в свете ночника казались бледными, почти чёрными. Где-то наверху ходили соседи - тяжёлые шаги, скрип половиц. Над моей квартирой жила семья с двумя детьми - они бегали, кричали, иногда плакали. Сегодня они, кажется, спали. Или их не было дома.

В 6:15 я встала. Ноги были ватными, голова - чугунной. Я прошла на кухню, налила воды из-под крана - холодной, чтобы обожгло горло. Выпила залпом, поставила стакан на стол.

Сварила кофе - чёрный, крепкий, без сахара. Зёрна молола сама - процесс занимал пять минут, но я любила его за предсказуемость. Зерна, вода, огонь - ничего не меняется. В отличие от людей.

Села за стол, включила лампу - ту самую, с блошиного рынка, с абажуром из рисовой бумаги. Свет был тёплым, жёлтым, почти уютным. Я смотрела на него и думала: сколько ещё ночей эта лампа будет гореть, прежде чем я узнаю правду?

Красный блокнот лежал передо мной. Я открыла его на последней странице - там, где вчера написала обещание.

«Феликс, если ты меня слышишь - помоги мне говорить. Помоги мне не бояться. Помоги мне быть сильной».

Я перечитала три раза. Потом закрыла блокнот и убрала в ящик стола - туда же, где лежали ключи, старая зарядка, квитанции за коммунальные услуги, паспорт, который я не открывала два года.

Сегодня у меня было пять пациентов. Пять часов работы. Пять часов притворства, что я в порядке. Пять часов жизни, которую я должна была прожить, прежде чем смогу встретиться с Петровым.

Я оделась. Белая блузка - та же, что и всегда, с длинными рукавами, которые я закатывала до локтя. Чёрные брюки - отглаженные, без единой складки. Туфли на низком каблуке - чтобы не уставать. Волосы в хвост - туго, так что кожа на висках натянулась.

В зеркале - женщина, которая притворяется.

Я притворялась хорошо. Я училась этому три года.

Пациенты приходили и уходили.

Ханна с паническими атаками - она плакала, говорила о матери, о страхе смерти. Я слушала, кивала, задавала вопросы. «Что вы чувствуете, когда просыпаетесь?», «Что вы говорите себе в эти моменты?», «Что бы вы сказали подруге, которая чувствует то же самое?».

Томас с депрессией - он сидел, смотрел в пол, говорил о пустоте. Я предлагала техники, маленькие шаги, режим. Он кивал, но я видела - мои слова не долетают. Они падают между нами, как мёртвые птицы.

Гертруда с хронической тревогой - она рассказывала о внуках, о Феликсе, который учится на инженера. Я завидовала. Её Феликс был жив. Мой - нет.

Йоханнес со страхом метро - он боялся спускаться под землю. Я учила его дышать. «Вдох - четыре секунды, задержка - четыре, выдох - четыре». Он повторял за мной. Я смотрела на него и думала: если бы я сама умела дышать.

Эльфрида с пустотой внутри - она сидела молча, смотрела в стену. Я сидела рядом. Тоже молча. Иногда молчание - лучшее лекарство.

В перерыве между сеансами я позвонила Юргену.

- Есть новости? - спросила я.

- Да, - сказал он. - Он прилетает послезавтра. Рейс Берлин - Тель-Авив, стыковка в Берлине. У него будет четыре часа между рейсами. Он согласился встретиться.

- Где?

- Я предложил кафе в аэропорту. Он согласился.

- Ты будешь там?

- Нет, - Юрген покачал головой - я слышала это в его голосе. Голос был виноватым, как у человека, который подводит друга. - Я не могу. У меня важная встреча. Но я организовал переводчика. На всякий случай.

- Он говорит по-немецки?

- Немного. Но лучше перестраховаться. Его немецкий - технический, сухой. Для разговора о душе ему понадобится помощь.

- Спасибо, Юрген.

- Не за что. - Он помолчал. Я слышала, как он вздыхает - глубоко, с присвистом. - Нора, будь осторожна. Я не знаю, чего ожидать от этого человека.

- Я знаю, чего ожидать. - Я сжала телефон. - Человека, который боится. Как я.

- Это не делает его безопасным.

- Это не делает его опасным.

Юрген вздохнул.

- Удачи, - сказал он.

- Спасибо.

Я положила телефон. Посмотрела на часы. Через пятнадцать минут - Маркус.

Маркус пришёл ровно в два.

Я слышала его шаги в коридоре - тяжёлые, ровные, без спешки. Стук в дверь - три удара. Я открыла сама.

Он стоял в коридоре, в своём бомбере, с мокрыми волосами - снова шёл дождь. В руках - маленький пакет из булочной, бумажный, с коричневыми пятнами от масла.

- Привет, - сказал он.

- Привет.

- Я купил тебе круассан. Ты не ела завтрак?

- Откуда ты знаешь?

- Ты всегда не ешь перед сеансами. Думаешь, я не замечаю?

- Думала, не замечаешь.

- Замечаю.

Он протянул пакет. Я взяла - он был тёплым. Внутри пахло маслом и счастьем. Маленькое счастье в бумажном пакете.

- Спасибо, - сказала я.

- Не за что.

Он вошёл, сел в кресло для пациентов - уже привычно. Без стула у стены. Без защиты. Я закрыла дверь, села в своё кресло.

- Юрген звонил, - сказала я. - Петров прилетает послезавтра. Мы встречаемся в аэропорту.

Маркус кивнул. Я смотрела на его лицо - он был спокоен. Или просто устал настолько, что эмоции перестали работать.

- Ты поедешь со мной? - спросила я.

- Да.

- Ты готов?

- Нет, - он покачал головой. - Но это не остановит меня.

Я улыбнулась - впервые за несколько дней. Улыбка была слабой, но настоящей.

- Ты говоришь как я.

- Я учусь у тебя.

Мы помолчали. За окном шумел Берлин. Машины, голоса, жизнь.

- Нора, - сказал он.

- Да?

- Я хочу кое-что сказать.

- Говори.

- Я не знаю, что мы узнаем послезавтра. Не знаю, как это повлияет на нас. Но я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я не жалею, что встретил тебя.

- Я тоже не жалею.

- Даже после всего? - Он посмотрел на меня. В его глазах была боль.

- Даже после всего.

Он протянул руку. Я взяла. Пальцы его были холодными - как у человека, который долго стоял на холоде.

Мы сидели так - молча, держась за руки. Диктофон записывал тишину. Красная лампочка мигала, как маленькое сердце.

- Маркус, - сказала я.

- Да?

- Поехали сегодня вечером куда-нибудь. Не сюда. Не в мастерскую. Просто - поужинаем.

Он посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло - удивление, надежда, страх. Всё вместе.

- Это нарушение правил, - сказал он.

- Я знаю.

- Ты можешь потерять лицензию.

- Знаю.

- Твои коллеги могут узнать.

- Знаю.

- И всё равно хочешь? - Его голос дрожал.

- Всё равно.

Он сжал мою руку.

- Хорошо, - сказал он. - Куда поедем?

- Не знаю. - Я покачала головой. - Куда-нибудь, где нас никто не знает.

- Я знаю одно место.

- Какое?

- Сюрприз.

- Я не люблю сюрпризы.

- А этот понравится.

Я не стала спорить.

Мы приехали на такси. Маркус назвал адрес - я не знала этого района. Нойкёльн был другим, чем Шёнеберг. Более живым, более шумным, более... настоящим. Люди сидели в кафе на улице - даже в октябре, даже под дождём. Пили вино, смеялись, курили. Дети бегали по улицам, гоняли мяч, кричали. Старики играли в шахматы на скамейках под навесами.

Ресторан был маленьким - на десять столиков, с красными скатертями и свечами. На каждой свече - маленький огонёк, который дрожал на сквозняке. Внутри пахло чесноком, базиликом и домашним хлебом - тем самым, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой. На стене - фотографии Италии: Венеция, Рим, Флоренция. Каналы, площади, статуи. Места, где я никогда не была. Места, куда Феликс хотел поехать.

- Ты здесь часто бываешь? - спросила я.

- Раньше часто, - сказал Маркус. - С Феликсом. Он любил пасту с морепродуктами.

- Я помню. - Я села за столик у окна. - Он всегда заказывал одно и то же. Мы ходили в итальянский ресторан в Шёнеберге, он говорил: «Если паста не с морепродуктами, это не паста». Я спорила. Говорила, что карбонара тоже паста. Он не верил.

- Он был предсказуем, - сказал Маркус.

- В еде - да. - Я взяла меню. - В жизни - нет.

Мы заказали вино - красное, итальянское, терпкое. Маркус поднял бокал.

- За что пьём? - спросил он.

- За Феликса, - сказала я. - За правду. За нас.

- За нас, - повторил он.

Мы чокнулись. Стекло зазвенело - тонко, печально, красиво.

Ужин был долгим.

Два часа разговоров - не о катастрофе, не о документах, не о Петрове. О себе.

Маркус рассказал о детстве в Баварии - о маленьком городке, где все знали всех. Об отце, который хотел, чтобы он стал фермером, как его дед и прадед. О матери, которая мечтала, чтобы он уехал. О школе, где его били за то, что он был умным.

- Я сбежал в Берлин в восемнадцать, - сказал он. - С одним рюкзаком и сотней евро в кармане.

- Не боялся?

- Боялся. Но больше боялся остаться.

Он рассказал, как учился на инженера - работал ночами в баре, спал по три часа в сутки, едал один раз в день. Как встретил Феликса - на заводе, в цеху, среди чертежей и металла.

- Он был молодым, - сказал Маркус. - Горячим. Наивным. Он верил, что сможет изменить мир.

- А ты?

- Я верил только в него.

Я рассказала о маме - о том, как она умирала от рака, как я сидела у её постели, держала за руку, слушала её дыхание, пока оно не прекратилось. Об отце, который ушёл, когда я была маленькой, и я не помню его лица. О том, как стала психологом, чтобы спасать других, потому что не смогла спасти маму.

- А Феликса ты спасла? - спросил Маркус.

- Нет, - я покачала головой. - И себя - тоже нет.

- Может быть, мы никого не можем спасти. - Он поставил бокал. - Только быть рядом.

- Этого недостаточно.

- Иногда - достаточно.

Мы замолчали. За окном стемнело. Фонари зажглись, отбрасывая оранжевый свет на мокрый асфальт. Люди спешили домой - кто-то в одиночку, кто-то с кем-то. Я смотрела на них и завидовала.

- Нора, - сказал Маркус.

- Да?

- Можно тебя поцеловать?

- Не здесь, - сказала я. - Не сейчас.

- А где? Когда?

- После встречи с Петровым. - Я посмотрела на него. - После того, как узнаем правду.

- А если правда разрушит нас? - Он сжал мою руку.

- Тогда мы будем разрушенными вместе.

Он взял мою руку. Поднёс к губам. Поцеловал пальцы - тихо, нежно, как будто боялся сломать.

- Идёт, - сказал он.

Домой я вернулась поздно. Маркус проводил меня до двери - как в старых фильмах. Мы стояли в подъезде, смотрели друг на друга. Тусклая лампочка над головой мигала - то включалась, то выключалась, как будто не могла решиться.

- Спокойной ночи, Нора, - сказал он.

- Спокойной ночи, Маркус.

- Через два дня - встреча.

- Через два дня.

Он ушёл. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом лестницы.

Поднялась на свой этаж - сорок три ступеньки, я считала. Открыла дверь, вошла в квартиру.

Тишина.

Я разделась, повесила пальто на крючок. Прошла на кухню, налила воды. Выпила.

Красный блокнот лежал на столе - я оставила его утром. Открыла на чистой странице.

«Сегодня мы ужинали в ресторане. Где они с Феликсом любили сидеть. Где он заказывал пасту с морепродуктами. Где Маркус смотрел на меня и говорил о прошлом.

Через два дня - встреча с Петровым.

Я боюсь. Но я хочу знать.

Феликс, помоги мне.

Я люблю тебя. Я люблю Маркуса.

Я никогда не говорила этого вслух. Даже себе.

Люблю.

Три буквы. Шесть букв. Одно слово.

Которое меняет всё».

Я закрыла блокнот. Спрятала в ящик.