Глава 46

Неделя прошла тихо.

Мы привыкали друг к другу. Это было странное время - как будто мы учились ходить заново. Каждое утро мы просыпались рядом, и каждый раз я удивлялась: он здесь. Он не ушёл. Он остался.

Его привычки - пить кофе без сахара, но с щепоткой корицы, которую он добавлял с серьёзным видом алхимика. Не выключать свет на кухне - говорил, что боится темноты. Этот страх остался с детства, когда отец запирал его в тёмной комнате на часы, а то и на всю ночь. Он никогда не рассказывал мне об этом подробно - только обрывками, как будто боялся, что я увижу его слабым.

Читать перед сном, засыпая с книгой в руках. Я часто просыпалась ночью и видела, как он лежит, уронив книгу на грудь, а очки съехали набок. Я поправляла их. Он не просыпался.

Мои привычки - оставлять книги на диване, на столе, на полу, на подоконнике, в ванной. Маркус спотыкался и ругался. Но книги не убирал. Говорил, что они напоминают ему о том, что я здесь. Ещё мои привычки - долго спать по выходным, до одиннадцати, до двенадцати, пока он не приносил кофе в постель. И разговаривать сама с собой, когда готовлю.

- Ты сумасшедшая, - сказал он однажды, застав меня за разговором с кастрюлей.

- Кастрюля меня понимает, - ответила я.

- А я?

- Ты тоже. Иногда.

Он засмеялся. Я любила его смех - низкий, грудной, настоящий. Не тот вежливый смех, которым он смеялся с незнакомыми, и не тот горький смех, которым он смеялся над собой в первые недели терапии. Настоящий. Я ловила себя на том, что делаю глупости, чтобы услышать его снова.

Мы почти не говорили о прошлом. О Бреннере. О Петрове. О расследовании. Я знала, что это временно - что рано или поздно правда настигнет нас. Но я наслаждалась тишиной. Первой настоящей тишиной за три года. Тишиной, в которой не было звонков, не было допросов, не было страха.

Только мы. Только завтрак. Только вечерний чай.

Я думала: «Может быть, так и надо. Может быть, мы заслужили покой». Но где-то глубоко, в том месте, где прятались все мои страхи, я знала - покой был иллюзией. Слишком хрупкой, слишком недолгой.

Утро началось обычно.

Я проснулась от запаха кофе - Маркус уже встал, сварил, принёс мне в постель. Я села, прислонилась к спинке кровати. Он поставил чашку на тумбочку, поцеловал меня в лоб.

- Доброе утро, - сказал он.

- Доброе утро.

- Ты спала?

- Да, - я взяла чашку. - Десять часов.

- Хорошая девочка.

Он улыбнулся. Я сделала глоток. Кофе был чёрным, крепким, с щепоткой корицы. Как он любил. Как и я теперь.

- Ты сегодня рано, - сказала я.

- Не мог уснуть.

- О чём думал?

- О тебе, - он сел на край кровати. - О нас. О том, что у нас есть.

- И что ты решил?

- Что я счастлив.

Я поставила чашку.

- Правда?

- Правда. - Он взял мою руку. - Впервые за много лет.

Мы сидели молча. За окном шёл дождь - мелкий, осенний, бесконечный. Капли стучали по стеклу. Я слушала их и думала: «Пусть этот момент никогда не кончается».

Но он кончился.

Телефон зазвонил в десять утра.

Я сидела на кухне одна. Маркус был в душе - я слышала шум воды, его тихое пение. Он пел старые немецкие песни - я не знала их, но мелодии были красивыми, грустными, как сам Берлин осенью.

На столе лежала книга - детектив Агаты Кристи, которую я взяла у Маркуса. «Убийство в Восточном экспрессе». Я читала её уже третий раз. Не потому, что забыла сюжет - потому что мне нравилось возвращаться к знакомым страницам, к предсказуемости, к тому, что в конце всегда находился убийца.

Я не читала уже час. Просто смотрела в окно. На дождь. На серый Берлин.

Телефон завибрировал. Я взяла. На экране - Юрген.

Сердце ёкнуло. Утренние звонки никогда не бывают хорошими. Я знала это по работе - пациенты звонят в кризис чаще всего на рассвете, когда темнота особенно густа, когда надежда особенно хрупка, когда тишина становится невыносимой.

- Алло? - сказала я.

- Нора, - голос Юргена был взволнованным, но не паническим. Он говорил быстро, как будто боялся, что я повешу трубку. - Я нашёл кое-что.

- Что?

- Документы, которые Бреннер скрывал. - Я слышала, как он ходит по комнате - шаги, скрип половиц. Он был у себя в кабинете, я знала этот звук. - О пассажирах рейса 317.

- Что в них?

- Тайный пассажир. - Он помолчал. - Человек, которого не было в официальных списках.

- Кто он?

- Не знаю. - Я слышала, как он зажигает сигарету - щелчок зажигалки, глубокий вдох, выдох. Юрген курил, когда нервничал. Или когда думал. Или когда боялся. - Имя зачёркнуто. Бреннер вырвал страницу из журнала регистрации. Но я нашёл фотографию.

У меня перехватило дыхание.

- Чью?

- Твоего брата. - Его голос дрогнул. - Феликса.

Вода в душе выключилась.

- Не может быть, - сказала я.

- Может. - Он помолчал. Я слышала, как он выдыхает дым. - Бреннер вычеркнул его из списков. Спас ему жизнь. А потом... потом он его убил.

- Почему?

- Не знаю. - Он вздохнул. - Но я узнаю. Я лечу в Баварию. К знакомому следователю.

- Будь осторожен.

- Буду.

Я положила телефон. Смотрела на стену.

Стена была белой, с трещиной в штукатурке - старой, ещё с прошлой зимы. Я смотрела на неё и не видела. Перед глазами была фотография. Феликс. Улыбающийся. Живой.

Маркус вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем. На нём была старая футболка, та самая, с дырочкой на животе. Он был красивым - мокрые волосы, бледная кожа, усталые глаза. Он не спал. Опять.

Увидел моё лицо - замер. Полотенце выпало из рук. Он стоял, смотрел на меня, не двигаясь.

- Что случилось? - спросил он. Голос его был тихим, почти беззвучным.

- Юрген звонил.

- И?

- Феликс был на том рейсе.

Он побледнел. Побледнел так, что я испугалась - вот-вот упадёт. Я вскочила, подбежала к нему, взяла за руку. Он стоял, смотрел на меня, не моргая.

- Что? - переспросил он. Голос его сорвался на шёпот.

- Он был пассажиром. - Я сжала его руку. - Тайным пассажиром. Бреннер вычеркнул его из списков.

- Зачем?

- Не знаю. - Я покачала головой. - Но он спас ему жизнь.

- А потом убил.

- Да.

Маркус сел на край кровати. Кровать скрипнула. Он уронил голову на руки. Я села рядом, обняла его.

- Что мы будем делать? - спросил он. Голос его дрожал.

- Ждать Юргена.

- А если он найдёт то, что мы не хотим знать?

- Тогда будем знать.

- А если это разрушит нас?

- Не разрушит. - Я повернула его лицо к себе. - Мы уже разрушены. Теперь мы строим заново.

Он смотрел на меня долго. В его глазах была боль.

- Мы справимся, - сказал он.

- Знаю.

День тянулся медленно.

Я не могла найти себе места. Ходила по квартире - из кухни в спальню, из спальни в гостиную, из гостиной на кухню. Переставляла книги - ставила их на полки, снимала, ставила снова. Мыла посуду - тарелки, кружки, ложки, которые были чистыми ещё с утра. Смотрела в окно - на дождь, на мокрые крыши, на серое небо.

Маркус сидел на диване, листал старые фотографии - те, что нашёл в ящике письменного стола. Он редко доставал их - слишком больно. Но сегодня достал.

На одной - Феликс. Молодой, смеющийся, с бокалом вина в руке. Его глаза блестели. Он был живым.

- Это было за месяц до катастрофы, - сказал Маркус.

- Он выглядит счастливым.

- Был. - Маркус провёл пальцем по стеклу. - Мы были.

- Ты думаешь, он знал?

- О чём?

- О том, что Бреннер хочет его убить?

Маркус покачал головой.

- Не знаю. - Он отложил фотографию. - Может быть. Может быть, он догадывался.

- И всё равно полетел?

- Он хотел помириться со мной. - Маркус посмотрел на меня. - Он сказал это в письме.

- В каком письме?

- В том, которое я нашёл в его квартире. После смерти. - Он сжал губы. - Он писал: «Прости. Я должен был сказать раньше. Я люблю тебя. Я всегда любил. Я лечу к тебе. Я не боялся смерти. Я боялся потерять тебя».

- И ты не сказал мне?

- Не мог. - Он покачал головой. - Я не был готов.

- А теперь?

- Теперь - да.

Я обняла его.

Мы сидели молча. За окном шёл дождь.

Телефон зазвонил в восемь вечера.

Я сидела на кухне, пила чай - зелёный, с жасмином, который давно остыл. Маркус стоял у окна, смотрел на улицу. Мы ждали. Не знали, чего.

- Алло? - сказал я.

- Я в Баварии, - голос Юргена был усталым. Он не спал, наверное, всю ночь. Я слышала это по его голосу - хриплому, сломанному. - Встретился со следователем. Он показал мне дело.

- И?

- Феликс был на рейсе. - Он помолчал. - Он летел в Барселону.

- Зачем?

- К Маркусу.

Я включила громкую связь. Маркус подошёл ближе, сел рядом.

- Ко мне? - спросил он. Голос его был напряжённым.

- Да. - Юрген вздохнул. - Он хотел помириться. Он сказал Бреннеру, что не полетит. Что боится. Что у него плохое предчувствие.

- Что ответил Бреннер?

- Он сказал, что это последний шанс. - Юрген помолчал. - Что если Феликс не помирится с тобой сейчас, он потеряет тебя навсегда.

- И Феликс поверил?

- Поверил. - Голос Юргена стал тише. - Он всегда верил Бреннеру. Он считал его наставником.

- А Бреннер знал, что самолёт упадёт?

- Знал. - Голос Юргена стал жёстким, как сталь. - Он знал о неисправности. Он знал, что самолёт не должен взлетать. Он знал, что люди умрут.

- И он отправил туда Феликса?

- Да.

- Чтобы убить?

- Чтобы заставить молчать. - Юрген помолчал. Я слышала, как он выдыхает дым. - Феликс угрожал рассказать правду. О неисправности. О сокрытии. О Бреннере.

- И Бреннер решил убрать его.

- Да.

- Но самолёт упал.

- Да.

- И Феликс выжил.

- Да. - Юрген вздохнул. - Он был единственным выжившим пассажиром. Сто семнадцать человек погибли. Он выжил.

- А потом Бреннер нашёл его.

- Нашёл. - Голос Юргена был тихим, почти беззвучным. - Он пришёл в больницу. Через два дня. Сказал, что если Феликс заговорит, он убьёт его сестру.

- Меня, - сказала я.

- Да.

- И Феликс промолчал.

- Молчал три месяца. - Голос Юргена дрогнул. - А потом... потом он повесился.

- Потому что не мог больше молчать, - сказал Маркус.

- Потому что не мог жить с этим грузом, - сказал Юрген.

Тишина.

Я смотрела на Маркуса. Он смотрел в пол. Его руки дрожали.

- Я убью его, - сказал Маркус.

- Он уже мёртв, - напомнил Юрген.

- Жаль.

Я взяла Маркуса за руку.

Мы лежали в темноте.

За окном шумел Берлин - машины, голоса, жизнь. Где-то играла музыка - джаз, саксофон. Где-то смеялись - близко, далеко. Город не спал.

Я смотрела в потолок - на трещину в штукатурке, на тени от уличных фонарей, которые плясали по белой поверхности. Маркус смотрел на меня.

- Что теперь? - спросил он.

- Теперь мы знаем правду.

- И что с ней делать?

- Жить.

- Как?

- Вместе.

- Не боишься?

- Боюсь, - я повернулась к нему. - Но я боюсь не правды.

- А чего?

- Что ты уйдёшь.

- Никуда я не уйду.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Он обнял меня. Я чувствовала его сердцебиение - ровное, спокойное.

Он поцеловал меня.

Я закрыла глаза.