Глава 50

Неделя прошла как один день.

Я не помнила, какой сегодня вторник или пятница. Не смотрела на часы - они лежали в ящике тумбочки, закопанные под стопкой книг. Не включала телевизор - мы даже не нашли, где у него включается кнопка. Телефон лежал в ящике стола - выключенный, молчаливый, мёртвый. Мы не хотели знать, что происходит снаружи. Хотели знать только друг друга.

Мы просыпались поздно - в десять, в одиннадцать. Утренний свет просачивался сквозь кружевные занавески, ложился на пол золотистыми пятнами, которые медленно ползли по доскам, по стенам, по нашим лицам. Маркус вставал первым - я чувствовала, как его тепло отодвигается, как прохладный воздух касается моей кожи. Он шёл на кухню, ставил кофе. Я лежала, слушала, как он гремит посудой, напевает старые песни - что-то из восьмидесятых, что-то грустное, что-то о любви.

Он готовил завтрак - яичницу с беконом, помидоры, поджаренные на сковороде, хлеб, который покупал в деревенской булочной у старой фрау Шмидт. Хлеб был тёплым, с хрустящей корочкой, пах дрожжами и детством. Я пила кофе, чёрный, крепкий, с щепоткой корицы - как он любил. Смотрела в окно. За окном был лес - высокие сосны, жёлтые берёзы, красные клёны. Тишина, которой не было в Берлине. Тишина, в которой можно было дышать.

- Ты сегодня красивая, - сказал он однажды утром.

- Я не умывалась.

- Это не важно.

- У меня волосы спутаны.

- Ты красивая, когда спутаны.

Он поцеловал меня в щёку. Губы его пахли кофе и домом. Тем домом, которого у меня никогда не было.

Мы гуляли каждый день - по два, по три часа. Лес начинался сразу за садом, за старой яблоней, за покосившимся забором, который помнил ещё войну. Тропинка вела вглубь - сначала мимо берёз, белых, стройных, как свечи, потом мимо сосен, высоких, смолистых, с рыжей корой, потом мимо елей, которые росли так густо, что солнце не пробивалось сквозь их лапы.

Маркус знал лес - он вырос в деревне, не в городе. Он не боялся темноты, не боялся тишины, не боялся потеряться. Я боялась. Но он держал меня за руку - крепко, уверенно, как будто знал, куда идти.

- Ты здесь был когда-нибудь? - спросила я в первый день.

- Нет, - он покачал головой. - Но лес - он везде одинаковый.

- Как люди?

- Как люди, - он кивнул. - Везде одинаковые. Только названия разные.

- И что общее?

- Боль, - он посмотрел на меня. - Любовь. Страх. Надежда.

- У всех?

- У всех.

Мы собирали грибы. Маркус знал, какие можно, какие - нет. Он учил меня - показывал шляпки, ножки, пластинки, запах. Я не запоминала. Я просто смотрела на него - на его руки, которые осторожно срезали гриб, на его лицо, сосредоточенное и спокойное.

- Это белый, - сказал он, показывая на коричневый гриб с толстой ножкой.

- Он красивый.

- И вкусный.

- А это?

- Поганка, - он покачал головой. - Ядовитая.

- Тоже красивая.

- Красота не признак безопасности.

- Как люди?

- Как люди.

Я взяла поганку - осторожно, за ножку.

- Что ты делаешь? - спросил он.

- Смотрю на неё.

- Выброси.

- Не бойся.

- Я не боюсь.

- Врёшь.

Он засмеялся.

Я кинула в него грибом. Он увернулся - гриб упал в траву, разбился.

- Не умеешь кидать, - сказал он.

- Зато я умею любить.

- Этого достаточно?

- Этого достаточно для счастья.

Он поцеловал меня.

В четверг пришёл Юрген.

Я увидела его из окна - старая серая машина ползла по просёлку, оставляя за собой облако пыли. Она подпрыгивала на ухабах, скрипела, чихала. Маркус вышел на крыльцо, помахал рукой. Юрген припарковался у забора, вылез, потянулся - хрустнул позвоночником.

Он был бледнее, чем в прошлый раз - не спал, наверное, работал ночами, пил кофе литрами, курил одну за другой. Глаза красные, под ними тени - глубокие, почти чёрные. Одежда мятая, ботинки в грязи. В руках - папка. Новая, толстая, с надписью «Сообщники» чёрным маркером.

- Проходи, - сказал Маркус.

Юрген вошёл. Сел на диван, вытянул ноги - ботинки оставили следы на полу. Я не рассердилась. Вздохнул - тяжело, глубоко.

- Как вы? - спросил он.

- Хорошо, - сказала я. - Тихо.

- Это пройдёт.

- Знаю.

- Но вы заслужили покой. Хотя бы на время.

Я села рядом, на край дивана.

- Ты что-то нашёл?

- Да, - он открыл папку. Бумаги высыпались на стол - жёлтые, с выцветшими чернилами, с печатями и подписями, с пометками на полях. - Я нашёл их.

- Кого?

- Тех, кто стоял за Бреннером. - Он разложил бумаги веером. - Бывшее руководство компании. Четыре человека. Четыре имени.

Маркус подошёл ближе.

- Кто они?

- Доктор Карл Бреннер, - Юрген показал на первую бумагу. - Ты знаешь. Главный инженер. Он отдавал приказы. Он запугивал свидетелей. Он убил Феликса.

- Второй?

- Герхард Мюллер, финансовый директор. - Юрген перевернул бумагу. - Он подписывал чеки. Платил Бреннеру за молчание. Платил адвокатам. Платил тем, кто скрывал правду.

- Третий?

- Клаус Шмидт, технический директор. - Голос Юргена стал жёстче. - Он знал о неисправности. Он приказал Бреннеру скрыть её. Он сказал: «Никто не узнает, если никто не заговорит».

- А четвёртый?

Юрген помолчал.

- Твой отец, - сказал он.

Маркус замер. Я смотрела, как его лицо меняется - сначала недоумение, потом страх, потом боль.

- Что?

- Твой отец. - Юрген посмотрел на него. - Он был одним из инвесторов. Он вложил деньги в компанию. Он знал, что самолёт неисправен.

- Откуда ты знаешь?

- Он писал письма. Бреннеру. - Юрген вытащил копии - пожелтевшие листы, машинописный текст, подпись. - «Не останавливайте вылет. Мои деньги важнее жизней».

Маркус взял письмо. Руки его дрожали.

- Он хотел, чтобы люди умерли? - спросил он.

- Он хотел, чтобы его деньги остались, - Юрген покачал головой. - Люди для него были цифрами. Статистикой.

- Это одно и то же.

- Знаю.

Тишина. Я смотрела на Маркуса. Он смотрел в пол.

- Что теперь? - спросил он.

- Теперь они ответят, - Юрген положил руку ему на плечо. - Их арестовали сегодня утром. Всех, кто жив.

- Всех?

- Всех. - Он сжал плечо Маркуса. - Мюллера, Шмидта, других.

- Включая моего отца?

- Твой отец мёртв, - Юрген покачал головой. - Но его имя названо. Правда вышла наружу.

- Если мой отец знал о неисправности, зачем тогда вылетел этим же рейсом?

- Боюсь, этот вопрос так и останется без ответа. По крайней мере пока.

Маркус кивнул.

- Хорошо, - сказал он.

Мы молчали.

- Спасибо, Юрген, - сказал Маркус.

- Не за что.

Вечером мы сидели на крыльце, пили вино - красное, терпкое, с привкусом вишни. Юрген привёз его из Берлина, сказал, что это подарок от знакомого винодела из Пфальца.

Закат был красивым - небо горело оранжевым, розовым, фиолетовым. Облака тянулись длинными полосами, как крылья ангелов. Лес стоял чёрный, молчаливый, настороженный. Где-то вдалеке лаяла собака - не городской лай, а спокойный, деревенский.

- Ты вернёшься в Берлин? - спросил Юрген.

- Да, - сказала я. - Когда утихнет шум.

- А если не утихнет?

- Тогда останемся здесь.

- Навсегда?

- Не знаю, - я покачала головой. - Но нам здесь нравится.

Юрген посмотрел на Маркуса.

- А ты?

- Мне нравится, - он взял мою руку. - Мне нравится с ней.

- Даже в лесу?

- Даже в лесу.

Юрген улыбнулся.

- Вы заслужили счастье, - сказал он.

- Мы его заслужили?

- Да, - он кивнул. - Вы прошли через ад. Теперь вы в раю.

- Это рай?

- Это тишина. - Он посмотрел на лес. - А тишина - это рай.

Он допил вино. Поставил бокал на перила.

- Мне пора.

- Оставайся, - сказал Маркус.

- Не могу, - он встал. - Работа. Редактор ждёт.

- Будь осторожен.

- Буду.

Он ушёл. Машина его заурчала, чихнула, выехала на просёлок, скрылась за поворотом. Пыль осела на траву.

Мы остались одни.

Мы лежали в темноте. За окном шумел лес - ветер в ветвях, шелест листьев, где-то ухал филин.

- Маркус, - сказала я.

- Да?

- Я хочу остаться здесь.

- Надолго?

- Навсегда.

- А Берлин?

- Берлин подождёт.

- Твои пациенты?

- Они поймут.

- Ты уверена?

- Уверена.

- А если не поймут?

- Тогда я найду новых.

Он обнял меня.

- Хорошо, - сказал он. - Остаёмся.