Глава 12

Я приехала на кладбище одна.

Маркус предлагал поехать со мной. Мы сидели в кабинете, пили чай, и он сказал: «Я могу пойти с тобой. Если хочешь». Я посмотрела на него - на его красные глаза, на его дрожащие руки, на его сжатые губы. Он тоже не спал. Он тоже думал о Феликсе. Он тоже хотел попрощаться - или попросить прощения.

- Не надо, - сказала я. - Я должна сделать это сама.

Он не спорил. Только сжал мою руку на прощание - крепко, как будто боялся, что я упаду. И сказал: «Если захочешь поговорить - я буду. В любое время».

Я вышла от него в полдвенадцатого. Ночь была тяжёлой - я почти не спала. Ворочалась, сбивала одеяло, пила воду на кухне в три часа ночи. Смотрела в окно на пустой двор и слушала, как где-то на соседней улице сигналит машина. Берлин не спит никогда. Даже в три часа ночи здесь кто-то едет, идёт, говорит, смеётся. Жизнь, которая не затихает.

Я завидовала этому городу. Он не задавал себе вопросов. Он просто был.

Дождь кончился к утру. Я выглянула в окно - небо было серым, но сухим. Тяжёлые тучи висели низко, почти касаясь крыш, но дождя не было. Ветер - холодный, октябрьский - дул с востока, принося запах мокрой земли и увядших листьев. Где-то вдалеке, за домами, виднелись верхушки деревьев - там, где начиналось кладбище.

Я оделась медленно, как будто оттягивала момент. Чёрные джинсы, чёрный свитер - тот, в котором ходила на похороны. Он висел в шкафу три года, я не надевала его ни разу. Сегодня - надела. Он был тесноват - я похудела. Или просто казалось.

Чёрное пальто. Чёрные ботинки. Чёрная сумка.

Я выглядела как траур. Или как смерть.

Перед выходом я остановилась перед зеркалом в прихожей. Посмотрела на себя. Бледное лицо, красные глаза, тени под ними - глубокие, почти чёрные. Волосы собраны в хвост - туго, так что кожа на висках натянулась.

«Ты готова?» - спросила я себя.

«Нет», - ответила я.

«Но всё равно идёшь?»

«Иду».

Я вышла.

Метро везло меня на юг. Вагон был почти пустым - только пара пенсионеров с сумками на колёсиках да мужчина с гитарой, который тихо перебирал струны. Я села у двери, смотрела в окно. Туннель, станция, туннель, станция. На каждой остановке кто-то входил, кто-то выходил. Люди спешили по своим делам - на работу, на встречи, по магазинам. Обычный день. Обычный Берлин.

Я вышла на станции «Ратхауз Штеглиц». Поднялась по лестнице - пятьдесят две ступеньки, я считала - и оказалась на улице.

Отсюда до кладбища было десять минут пешком. Я знала эту дорогу - проходила её много раз. Мимо старой аптеки с вывеской, которая не менялась с семидесятых. Мимо булочной, где мы с Феликсом покупали круассаны по субботам. Мимо парка, где он учил меня кататься на велосипеде - я упала, разбила коленку, плакала, а он смеялся и говорил: «Не бойся, Нора, падать не страшно. Страшно не подниматься».

Я не поднималась три года. Теперь - поднимаюсь.

Кладбище было старым - деревья росли здесь ещё до войны. Высокие, чёрные, с голыми ветвями, которые тянулись к небу, как руки утопающих. Каштаны и дубы, липы и клёны - все сплелись ветвями над головой, создавая тёмный тоннель.

Памятники - серые, чёрные, белые - стояли неровными рядами, как солдаты, уставшие ждать. На некоторых - фотографии, выцветшие от времени и дождей. Молодые лица, старые лица, детские лица. Все они когда-то были чьими-то матерями, отцами, сёстрами, братьями. Теперь они просто имена на камнях.

Я шла по главной аллее. Под ногами хрустели листья - мокрые, скользкие, прилипали к подошвам. Воздух пах сыростью, землёй и чем-то ещё - может быть, цветами, которые кто-то принёс недавно, а может быть, тем особым запахом, который бывает только на кладбищах. Запахом тишины.

Я смотрела на таблички с именами, на даты рождения и смерти, на годы жизни. Двадцать три, сорок пять, семьдесят один, восемнадцать. Восемнадцать - слишком мало. Девяносто два - много. Но в конце все равны. Камень. Земля. Тишина.

Я сворачивала то направо, то налево. Знала эти повороты. Знала этот путь.

Феликс лежал в дальнем конце, под старым дубом. Дуб был огромным - ствол в три обхвата, корни выступали из земли, как змеи. На коре кто-то вырезал сердце - может быть, влюблённые, может быть, дети, может быть, Феликс сам, когда был маленьким. Я не знала. Я не спрашивала.

Памятник был простым - серый камень, гладкий, без украшений. Имя, даты. Ни эпитафии, ни фотографии, ни цветов. Мы с ним не любили лишнего. Он говорил: «Когда я умру, просто напиши моё имя. Остальное неважно».

Я написала. Только имя и даты.

Я села на скамейку - деревянную, старую, с вырезанными на спинке сердцами. Кто-то любил кого-то - может быть, до сих пор любит. Кто-то сидел здесь до меня. Кто-то придёт после.

Положила сумку рядом. Достала красный блокнот - тот, в котором писала ночами, когда не могла спать. Открыла на той странице, где оставила вчера.

«Завтра я пойду на кладбище. Впервые за год. Я скажу ему всё, что не сказала тогда».

- Привет, Феликс, - сказала я вслух.

Тишина.

Ветер шевелил ветки. Где-то вдалеке каркала ворона - громко, надрывно, как будто жаловалась на что-то.

- Я не была год. - Мой голос звучал глухо, как будто я говорила из-под воды. - Извини. Я думала, что если не приду, то смогу забыть. Перестать думать о тебе каждую минуту. Перестать слышать твой голос во сне.

- Но не забыла. - Я сжала блокнот. - И не смогу. Никогда.

Я смотрела на серый камень. На буквы его имени. Шесть букв. Шесть лет разницы между нами - он был старше. Шесть месяцев, которые мы не разговаривали перед его смертью - я злилась, он не звонил.

Шесть.

Это много. Или мало.

- Я многое узнала за эти дни, - продолжила я. - Про самолёт. Про неисправность. Про то, что ты знал. Про то, что Маркус знал. Про то, что вы были вместе.

Я замолчала. В горле стоял ком - твёрдый, колючий, как ёж.

-Почему ты не сказал мне? Я бы поняла. Я бы приняла. Я бы... я бы помогла.

Ветер. Тишина. Ворона каркнула снова - один раз, два, три.

- Я была плохой сестрой. - Слёзы текли по щекам. Я не вытирала. - Я не замечала. Я не спрашивала. Я отворачивалась. Я думала только о себе. О своей работе. О своих проблемах.

- Мне жаль. - Голос дрогнул. - Мне очень жаль.

Я замолчала. Сидела, смотрела на камень и плакала. Слёзы капали на блокнот, на бумагу, на мои руки. Холодные, солёные, бесконечные.

- Я не знаю, что случилось на самом деле, - сказала я, когда слёзы кончились. - Не знаю, почему ты не полетел. Не знаю, почему ты ушёл от Маркуса. Не знаю, почему ты повесился.

- Но я узнаю. - Я подняла голову, посмотрела в небо - серое, тяжёлое, низкое. - Обещаю тебе. Обещаю себе. Обещаю Маркусу.

- Я найду правду. - Я сжала блокнот так, что побелели костяшки. - Даже если она разрушит меня. Даже если она разрушит нас всех.

Я замолчала.

Ветер стих. Ворона улетела. Стало тихо - так тихо, что я слышала, как бьётся моё сердце.

- Я люблю тебя, Феликс, - сказала я. - Всегда любила. И всегда буду.

Я встала. Ноги затекли - я сидела долго, не замечая времени. Посмотрела на памятник в последний раз.

Потом нагнулась, подняла с земли маленький камень - серый, гладкий, с острым краем. Положила на могилу - еврейская традиция, которую мы переняли от соседей в детстве. Феликс смеялся, но камни клал.

- До свидания, Феликс, - сказала я.

Повернулась и пошла.

Не оборачиваясь.

***

Берлин, Кантштрассе, кабинет Норы, 14:00

Маркус ждал меня у двери.

Он стоял, прислонившись к стене, с чашкой кофе в руке. Не пил - просто держал. Его лицо было бледным, под глазами - тени. Он тоже не спал. Он тоже думал о Феликсе.

- Как прошло? - спросил он.

- Как обычно, - сказала я. - Тяжело.

- Ты плакала?

- Да.

Я не улыбнулась. Он не улыбнулся.

Он поставил чашку на подоконник. Шагнул ко мне. Обнял - не как пациент, не как психолог, не как женщина и мужчина. Как человек, который тоже плакал над этой могилой. Который тоже носил в себе боль.

- Я тоже, - сказал он. - Каждый раз.

Мы стояли в коридоре, обнявшись. Мимо прошла коллега - посмотрела, но ничего не сказала. Её дело - сторона. Здесь, на Кантштрассе, каждый занимается своим. Психологи не лезут в чужие души без спроса.

- Пойдём, - сказала я. - У нас работа.

Мы вошли в кабинет. Я села за стол, Маркус - в кресло для пациентов. Впервые. Без стула у стены. Без защиты.

Он сел, положил руки на подлокотники, откинулся на спинку. Смотрел на меня. Ждал.

- Юрген звонил, - сказала я.

Маркус замер.

- Он нашёл Петрова.

- Живого? - Голос его был тихим, почти шёпотом.

- Живого. - Я взяла телефон, прочитала сообщение. - «Игорь Петров живёт в Санкт-Петербурге. Работает на заводе. Не хочет говорить по телефону. Но согласен встретиться».

- Когда?

- Через две недели. Он прилетает в Берлин. По делам. Сказал, что может выкроить час.

Маркус сжал руки. Пальцы побелели.

- Ты поедешь?

- Мы поедем. - Я посмотрела на него. - Это наше дело. Наше расследование.

- Он согласится говорить?

- Не знаю, - сказала я. - Но мы попробуем.

Мы замолчали. За окном шумел Берлин. Машины, голоса, жизнь.

- Нора, - сказал он.

- Да?

- Спасибо.

- За что?

- За то, что не бросила. За то, что ищешь. За то, что веришь.

- Я верю не тебе, - сказала я. - Я верю Феликсу.

Он кивнул.

- Этого достаточно.

***

Берлин, квартира Норы, Шёнеберг, 21:00

Я сидела на кухне, смотрела в окно и думала о Феликсе. О том, что через две недели я встречусь с человеком, который знал правду. Который мог её рассказать. Или мог молчать.

За окном горели огни. Фонари, окна, реклама. Город не спал - как и я. Где-то играла музыка - из кафе на первом этаже, доносились приглушённые звуки. Кто-то смеялся. Кто-то жил.

Я достала красный блокнот. Открыла на новой странице.

«Сегодня я была на кладбище. Сказала Феликсу, что люблю его. Что прощаю. Что найду правду.

Юрген нашёл Петрова. Он жив. Мы встретимся через две недели.

Я боюсь. Но я хочу знать.

Феликс, помоги мне. Если ты там - помоги.

Я не знаю, во что верить. Не знаю, есть ли жизнь после смерти. Но я знаю, что ты меня слышишь. Должен слышать.

Маркус ждёт. Я жду. Мы все ждём.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Двадцать тысяч сто шестьдесят минут.

Я буду считать каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

До встречи».

Я закрыла блокнот. Спрятала в ящик стола - туда же, где лежали ключи, старые квитанции, запасная зарядка для телефона. Всё на своих местах.

Легла.

Не спала.

Смотрела в потолок.

Считала.

Раз, два, три...

Не до семнадцати.

До встречи.