Глава 38

Мы сидели в мастерской до вечера.

За окном темнело - октябрьские сумерки наступали быстро, крали свет, оставляя только оранжевые отсветы уличных фонарей. Фонари зажглись, отбрасывая тёплый свет на мокрый асфальт, на стены соседних домов, на наши лица. Дождь кончился час назад, но воздух был влажным, тяжёлым, пахло мокрой землёй и увядшими листьями.

Маркус смотрел в стену. Я смотрела на него.

В мастерской было тихо. Только часы тикали на стене - старые, механические, которые он принёс из дома. Они тикали громко, размеренно: тик-так, тик-так, тик-так. Каждый удар - секунда. Семнадцать ударов - семнадцать секунд. Я считала. Не могла остановиться.

На столе стояли две чашки с остывшим чаем - мы заварили его час назад и забыли. Грязная тарелка с крошками печенья, которое никто не ел. Старая фотография Феликса в деревянной рамке. Феликс смеялся - той своей особенной улыбкой, когда он прищуривал глаза и наклонял голову. Смотрел на нас. Как будто ждал. Как будто знал.

- Ты знал Феликса, - сказала я.

Не вопрос - утверждение.

Голос мой был ровным, спокойным. Но внутри всё дрожало. Грудную клетку сдавило, дыхание перехватило. Руки дрожали - я спрятала их под стол, сцепила пальцы, заставила себя успокоиться.

Маркус кивнул. Медленно. Осторожно. Как будто каждое движение стоило ему усилий.

- Да.

- Почему ты не сказал?

Он помолчал. Я видела, как он борется с собой - как внутри него что-то сопротивляется, не хочет выходить наружу. Его лицо напряглось, желваки заходили под кожей. Он сжал кулаки, разжал, сжал снова.

- Боялся, - сказал он.

- Чего?

- Что ты откажешься работать со мной. Что ты меня бросишь. Что я останусь один.

- Я не бросаю пациентов.

- Я был не пациентом. - Он поднял голову. Глаза его были красными, блестящими. - Я был человеком, который знал твоего брата. Который не смог его спасти.

Я молчала.

Сердце колотилось. Где-то вдалеке, за окном, проехала машина - фары на секунду осветили комнату, выхватили из темноты наши лица, потом погасли.

- Феликс много говорил о тебе, - продолжил Маркус. Голос его был тихим, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину с весом камня. - Он говорил: «Моя сестра - психолог. Самая лучшая в Берлине. Она всем помогает. А себе - нет».

- Он был прав.

- Он всегда был прав.

Маркус опустил голову.

Я видела его макушку - непослушные тёмные волосы, которые вились на затылке. Мне снова захотелось дотронуться до них, провести пальцами, успокоить. Я не дотронулась.

- Я должен был сказать тебе раньше. - Его голос дрогнул. - В первый день. Когда увидел твою фотографию на стене.

- Какую фотографию?

- Ту, где вы с Феликсом на фоне Бранденбургских ворот. Ты в красном пальто, он - в чёрной куртке. Вы смеётесь.

- Ты запомнил?

- Я запомнил всё, что связано с ним.

- Почему ты не сказал?

- Потому что я трус. - Он поднял голову. Глаза его были влажными. - Я боялся, что ты не захочешь меня видеть. Что ты вспомнишь о нём и возненавидишь меня. Что ты посмотришь на меня и увидишь только его смерть.

- Я не ненавижу тебя.

Он смотрел на меня долго. Так, что я почувствовала - он видит не психолога, не доктора Бергер, не женщину в белой блузке. Он видит сестру Феликса. Кусочек Феликса, который остался на земле.

- Знал бы ты, как я хотел это услышать, - сказал он.

Я взяла его за руку.

Пальцы его были холодными - ледяными, как у человека, который долго стоял на морозе. Я сжала их. Он не отнял.

- Расскажи о нём, - сказала я.

- Что ты хочешь знать?

- Всё.

Из рассказа Маркуса

- Мы встретились пять лет назад, - начал он.

Голос его был ровным, спокойным - как будто он рассказывал чужую историю. Но я видела - ему больно. Каждое слово давалось с трудом. Он останавливался, сглатывал, смотрел в стену.

- Он пришёл ко мне стажёром. Молодой, горячий, наивный. С горящими глазами и дурацкими идеями.

- Какими?

- Он хотел изменить авиацию. Сделать её безопасной. Он сказал: «Самолёты не должны падать». Я засмеялся.

- А он?

- Он обиделся. Не разговаривал со мной три дня.

- Это на него похоже.

- Да. - Маркус усмехнулся. - Упрямый, как ты.

- Это наследственное.

- Он говорил, что ты украла у него всю упрямость.

- Я не крала. - Я покачала головой. - Я просто была младшей.

Маркус кивнул.

- Вы похожи, - сказал он. - Глазами. И голосом.

- Я знаю.

- Когда я впервые услышал тебя по телефону, я подумал - это он. Это Феликс. Я обрадовался. А потом понял, что ошибся.

- Это была я.

- Да.

Он замолчал. Я видела, как его лицо меняется - боль, усталость, что-то ещё, чему я не знала названия.

- Мы работали вместе, - продолжил он. - Ночами. Пили кофе на лестнице, потому что в комнате было душно. Спорили о чертежах. Он всегда хотел всё усложнить, я - упростить.

- Кто побеждал?

- Никто. - Он покачал головой. - Мы искали середину.

- Находили?

- Иногда.

- А чаще?

- Чаще - нет.

- Тогда зачем вы спорили?

- Потому что нам нравилось. - Он посмотрел на меня. - Потому что это был единственный способ быть рядом. Говорить. Слышать друг друга.

- Он был тебе другом?

- Да. - Маркус сжал губы. - Лучшим. Я не смог его защитить.

- Ты не виноват.

- Виноват.

- Нет.

Мы замолчали.

- Ты не трус, - сказала я.

- Трус, - он покачал головой. - Я боялся признаться тебе. Боялся сказать правду. Боялся потерять тебя.

- Ты не потерял.

- Ещё нет.

Он взял мою руку. Пальцы его сжались.

- Нора, - сказал он.

- Да?

- Я не знаю, как жить дальше. С этой виной. С этой болью.

- Мы вместе.

- Этого достаточно?

- Этого более чем достаточно.

Мы сидели молча. За окном шумел Берлин. Где-то сигналили, где-то смеялись, где-то жили.

А мы сидели в мастерской, среди чертежей и фотографий, и держались за руки.