Глава 69

Я вышла из башни, и ночной воздух ударил в лицо. Холодный, влажный, ноябрьский - первый день последнего месяца осени, когда всё замирает в ожидании зимы.

Лифт опускал меня слишком медленно. Я смотрела на огни Берлина, которые приближались, становились ярче, отчётливее - оранжевые, жёлтые, белые, красные. Город возвращался ко мне. Или я возвращалась к нему - сломленная, опустошённая, но живая.

Маркус ждал у входа. Стоял под фонарём, сжимая в руках свой бомбер - не надел, замёрз, но не уходил. Его лицо было бледным, глаза встревоженными. Увидел меня - шагнул навстречу.

- Что случилось? - спросил он.

- Не здесь, - сказала я.

Он не спросил больше. Не настаивал. Просто взял меня за руку и повёл.

Мы шли пешком.

Маркус не спрашивал, что случилось. Я не говорила. Мы просто шли - по освещённым улицам, мимо витрин, мимо кафе, где пахло кофе и счастьем, которого у нас не было. Мимо людей, которые смеялись, жили, не знали.

Улицы Берлина были мокрыми после дождя - дождь кончился час назад, но асфальт блестел, отражая оранжевый свет фонарей. Лужи, в которых тонуло небо. Листья, прилипшие к тротуарам, хрустели под ногами. Ветер дул в лицо - холодный, ноябрьский, с запахом зимы, которая ещё не пришла, но уже стояла на пороге и дышала в спину.

Я сжимала в руке конверт. Пальцы затекли, но я не могла разжать их. Бумага шуршала, края мялись. Конверт был мятым, потрёпанным - я комкала его всю дорогу. Внутри была правда. Та самая, которую я ждала три года. Которую искала по ночам, по дням, по обрывкам снов, по случайным разговорам, по документам, которые Маркус прятал в мастерской. Которую нашла - и теперь не знала, что с ней делать.

Она не сделала мне легче.

Мы вышли на Унтер-ден-Линден. Бранденбургские ворота светились вдалеке - белые колонны, квадрига, победа, которой у меня не было. Раньше я любила это место. Гуляла здесь с Феликсом - он показывал мне, где стояла стена, где была граница, где кончался один мир и начинался другой. Гуляла с родителями, с Маркусом. Теперь оно казалось чужим. Как будто я видела его впервые.

Маркус шёл рядом, молчал. Его рука иногда касалась моей - он проверял, здесь ли я. Не исчезла ли. Не растворилась ли в темноте. Не оставила ли его одного.

- Ты хочешь знать? - спросила я, когда мы свернули на боковую улицу. Здесь было тише - только редкие машины, только далёкие голоса из открытых окон.

- Если хочешь рассказать.

- Не хочу. Но должна.

Он взял меня за руку. Пальцы его были холодными - он замёрз, не надел перчатки, забыл их дома.

- Тогда расскажи.

Мы шли медленно. Я собиралась с мыслями, подбирала слова. Их не было.

- Она сказала, что она - мать Феликса, - начала я наконец. Голос мой был чужим - тихим, сломленным. - Настоящая.

Маркус остановился.

- Что?

- Та, кого мы считали мамой, была приёмной. Она растила нас, любила нас, умирала у меня на руках. А эта - родила его в семнадцать лет. Отдала. Исчезла.

- Отдала?

- В приют. - Я сжала конверт. - Она не могла его растить. Была молодой, бедной, одной. Сказала, что хотела как лучше.

- И как получилось?

- Как получилось.

Он молчал. Я видела, как его лицо меняется - недоумение, гнев, боль.

- Зачем она пришла?

- Ждала двадцать лет, - сказала я. - Чтобы рассказать правду.

- Зачем?

- Потому что она помогала Бреннеру.

Он побледнел. Побледнел так, что в свете фонаря его лицо стало белым, как бумага.

- Что?

- Она знала о неисправности. Знала, что самолёт упадёт. Знала, что люди умрут. Но Феликс узнал правду о своём рождении и хотел рассказать мне.

- И она испугалась.

- Да. - Я кивнула. - Она испугалась, что я узнаю. Что я возненавижу её. Что Феликс разрушит её жизнь - ту, которую она построила заново. У неё была новая семья. Новые дети. Новое имя.

- И она отправила его на тот самолёт?

- Бреннер отправил. - Я сжала конверт так, что края порвались. - Она позволила.

Маркус сжал кулаки. Я видела, как его желваки заходили под кожей, как напряглись плечи.

- Я убью её, - сказал он.

- Она уже мертва, - сказала я. - Внутри.

Мы замолчали.

Фонарь над головой мигал - то включался, то выключался, как будто не мог решиться, гореть ему или нет. Где-то вдалеке лаяла собака - одиноко, жалобно.

- Что теперь? - спросил он.

- Не знаю. - Я покачала головой. - Но я не хочу её видеть.

- Не надо.

- Я не хочу её прощать.

- Не надо.

- Я просто хочу забыть.

Он обнял меня. Крепко. Так, что я почувствовала его сердцебиение.

- Тогда забудем, - сказал он.

Мы вернулись домой.

Я села на диван, положила конверт на стол. Маркус сел рядом. Конверт лежал между нами - белый, мятый, с моим именем, написанным чужим, незнакомым почерком. Буквы были ровными, аккуратными - как будто она старалась.

- Открой, - сказал он.

- Не могу.

- Хочешь, я?

- Нет. - Я покачала головой. - Я сама.

Я взяла конверт. Края были порваны - я мяла их всю дорогу, сжимала в кулаке, не отпускала. Пальцы дрожали - мелкая нервная дрожь, которую я не могла унять. Я глубоко вздохнула. Разорвала конверт. Достала содержимое.

Фотографии. Старые, пожелтевшие, с выцветшими краями. На одной - молодая женщина с младенцем на руках. Феликс. Маленький, лысый, с закрытыми глазами, с крошечными пальцами, сжатыми в кулачки. Женщина смотрела в камеру - испуганно, растерянно.

На другой - Феликс в школе. Первый класс, огромный букет, белый бант на груди. Он улыбался. Не знал.

На третьей - наша семья. Мама, папа, я, Феликс. Мы смеялись. Я держала его за руку.

Письма. Сложенные в треугольники, с дрожащими строчками, с въевшимися чернилами. «Мой сын. Я люблю тебя. Прости, что не могу быть рядом. Прости, что отдала. Прости, что не нашла сил раньше».

Документы. Свидетельство о рождении. Имя матери - зачёркнуто чёрным маркером. Имя приёмных родителей - вписано сверху, другой рукой, другими чернилами.

Я смотрела на всё это и не верила.

- Он знал? - спросил Маркус.

- Да. - Я кивнула. - Он знал.

- Когда?

- За год до катастрофы. - Я взяла одно из писем. - Он нашёл её. Через интернет, через старые документы, через базы данных, через знакомых.

- Он искал правду?

- Он искал себя.

- Почему он не сказал тебе?

- Боялся. - Я сжала письма. - Боялся, что я не приму. Что я буду смотреть на него по-другому. Что я возненавижу его настоящую мать.

- А ты бы возненавидела?

- Я бы её не знала. - Я покачала головой. - Для меня мамой была та женщина, которая растила нас. Которая ставила градусники, когда мы болели. Которая ждала нас из школы с пирогами. Которая умирала у меня на руках.

- А он?

- Он хотел знать. - Я посмотрела на фотографию. - Откуда он. Кто его родил. Почему его отдали.

- И он узнал.

- И заплатил за это жизнью.

Мы замолчали.

Я смотрела на фотографии, на письма, на документы. На лицо Феликса - маленького, беззащитного. На лицо женщины - молодой, испуганной. На наши улыбки.

- Ты будешь с ней встречаться? - спросил Маркус.

- Нет.

- Совсем?

- Не знаю. - Я покачала головой. - Может быть, когда-нибудь. Не сейчас.

- А что ты скажешь, если встретишь?

- Скажу, что она не мать. - Я положила фотографии на стол. - Мать не предаёт.

Маркус обнял меня.

Я закрыла глаза.

Мы легли в постель.

Маркус обнимал меня - крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала его тепло, его дыхание, его сердцебиение. Неровное, быстрое.

- Не думай об этом, - сказал он.

- Не могу.

- Попробуй.

- Как?

- Думай о другом. О будущем. О нас.

- А если у нас нет будущего?

- Есть. - Он поцеловал меня в лоб. - Я не отпущу.

Я сжала его руку.

Думала о Феликсе. О том, как он улыбался. О том, как он говорил: «Нора, не бойся». О том, как он боялся сам.

Он знал. Знал, что его настоящая мать предала его. Знал, что она позволила Бреннеру отправить его на смерть. Знал, что она выбрала свою новую жизнь вместо него.

И он молчал. Чтобы спасти меня.

- Прости, - прошептала я.

Тишина.

- Я люблю тебя.

.