Глава 24

Я проснулась от того, что кто-то звонил.

Не в дверь - телефон. Он вибрировал на тумбочке, подпрыгивая на деревянной поверхности, сдвигаясь к краю с каждым толчком. Звук был настойчивым, требовательным, не терпящим возражений - как сирена, как будильник, который не выключается, как тот самый звонок три года назад, который изменил всё.

Я открыла глаза.

Маркуса рядом не было - его половина кровати была пуста, простыня остыла, подушка хранила только слабый отпечаток его головы. Он встал рано. Я слышала, как он возится на кухне - звон посуды, шум воды, тихое пение. Он пел, когда думал, что его никто не слышит. Какой-то старый шлягер, не знаю. Что-то из восьмидесятых, наверное. Он любил восьмидесятые. Говорил, что тогда музыка была настоящей.

В комнате было серо - октябрьское утро, солнце ещё не пробилось сквозь тучи. Шторы были задёрнуты, но свет всё равно просачивался сквозь тонкую ткань, окрашивая стены в бледно-голубой цвет. Пахло кофе и Маркусом. И ещё чем-то - уютом, которого у меня не было три года.

Я протянула руку, взяла телефон. Экран светился - белый, ослепительный. На экране - Юрген.

Сердце ёкнуло.

Утренние звонки никогда не бывают хорошими. Я знала это по работе - пациенты звонят в кризис чаще всего на рассвете, когда темнота особенно густа, а надежда особенно хрупка. Но сейчас был не пациент. Сейчас был Юрген. А Юрген не звонил в восемь утра просто так.

- Алло? - мой голос был хриплым, сонным. В горле пересохло - мы забыли поставить стакан воды на тумбочку.

- Нора, - голос Юргена был странным. Не взволнованным - пустым. Как будто он не спал всю ночь. Как будто внутри него что-то умерло. - Ты сидишь?

- Лежу.

- Встань и сядь.

Я села. Прислонилась к спинке кровати - дерево было холодным, даже сквозь тонкую ткань пижамы. Сердце колотилось. Я сжимала телефон так сильно, что побелели костяшки.

- Что случилось? - спросила я.

- Бреннер мёртв.

Тишина.

Я слышала, как на кухне Маркус напевает свою песню - сейчас он уже не пел, наверное, услышал мой голос, замер. Как где-то на улице лает собака - рыжая такса со двора, она лает каждое утро в восемь пятнадцать. Как проезжает машина - шум шин по мокрому асфальту, глухой, далёкий.

Звуки обычной жизни. Которая продолжалась.

- Нора? - позвал Юрген. - Ты здесь?

- Да. - Голос сорвался. - Как?

- Повесился. В камере. Сегодня ночью.

- Не может быть.

- Может. - Он помолчал. Я слышала, как он зажигает сигарету - щелчок зажигалки, глубокий вдох, выдох. Юрген не курил. Или курил, когда нервничал. - Я видел фотографии. Это он.

- Самоубийство? - Я сжала телефон. - Или...

- Полиция говорит, что самоубийство. Камеры якобы не работали. Охрана ничего не видела.

- Якобы?

- Да, - он выдохнул. - Якобы. Но я не верю.

- Почему?

- Потому что Бреннер не был из тех, кто вешается. Я говорил с ним. Вчера. Он был спокоен. Слишком спокоен.

- Что ты имеешь в виду?

- Он сказал: «Я не боюсь тюрьмы. Я боюсь тех, кто за стенами». Я не понял тогда. Теперь понимаю.

- Кто?

- Не знаю, - Юрген вздохнул. - Но я узнаю.

- Будь осторожен.

- Буду.

Я положила телефон. Смотрела в стену.

Стена была белой, с трещиной в штукатурке - старой, ещё с прошлой зимы. Я всё собиралась её заделать, но руки не доходили. Теперь она смотрела на меня, как шрам. Как напоминание.

Маркус стоял в дверях спальни - с кружкой кофе в руке, в моём старом халате, который был ему коротковат, с улыбкой на лице. Улыбка застыла, когда он увидел моё лицо.

- Доброе утро, - сказал он осторожно.

Я не ответила.

- Нора? - Он подошёл ближе. - Что случилось?

- Бреннер мёртв, - сказала я.

Он замер.

Кружка выпала из его рук. Кофе разлился по полу, оставляя тёмные пятна на светлом паркете - те самые пятна, которые я буду оттирать потом час, и они не отойдут. Маркус стоял, смотрел на меня, не моргая. Его лицо побледнело.

- Как? - спросил он.

- Повесился. В камере.

- Это не самоубийство.

- Я знаю.

- Кто? - Он сел на кровать рядом со мной. - Кто это сделал?

- Не знаю. Но Юрген узнает.

Он взял меня за руку. Пальцы его дрожали - мелкая, нервная дрожь, которую я чувствовала кожей.

- Мы не успели, - сказал он.

- Успели.

- Что?

- Он назвал имена. Следствие продолжается.

- А если их заставят замолчать?

- Тогда мы будем говорить.

- Мы всего лишь двое.

- Нас достаточно.

Он обнял меня. Крепко. Так, что стало трудно дышать. Я чувствовала его сердцебиение - частое, испуганное, живое. Потом медленнее, спокойнее.

- Я не хочу тебя потерять, - сказал он.

- Не потеряешь.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Он заплакал.

Я держала его.

Маркус ушёл в мастерскую. Сказал, что нужно разобрать бумаги, привести всё в порядок, закрыть эту главу. Я не спорила. Ему нужно было побыть одному. Мне - тоже.

Он поцеловал меня в дверях. Долго. Нежно. Как в последний раз.

- Я вернусь, - сказал он.

- Я буду ждать.

Он ушёл. Я закрыла дверь.

Сделала шаг, другой, третий.

Прошла на кухню. Села за стол - на то же место, где пила чай, где плакала, где писала в красном блокноте. Включила лампу - ту самую, с блошиного рынка. Свет был жёлтым, тёплым, почти уютным.

Но уют не приходил.

Я сидела одна, смотрела в окно. За стеклом шёл дождь - мелкий, осенний, бесконечный. Капли стекали по стеклу, размывая очертания города. Берлин таял, как старый сон.

На столе лежал телефон. Я смотрела на него и ждала. Чего - не знала. Звонка. Знака. Чуда.

В 11:30 он зазвонил.

- Алло?

- Нора, это Юрген. - Его голос был взволнованным. Я слышала, как он ходит по комнате - шаги, скрип половиц. - Я кое-что нашёл.

- Что?

- Записка. Которую Бреннер оставил перед смертью.

У меня перехватило дыхание.

- Что в ней?

- Одно слово. - Он помолчал. Я слышала, как он сглатывает. - «Прости».

Я замерла.

- Как у Феликса, - сказала я.

- Да. - Его голос дрогнул. - Как у Феликса.

- Это не самоубийство.

- Знаю.

- Кто?

- Не знаю, - он вздохнул. - Но я найду.

- Будь осторожен.

- Буду.

Я положила телефон. Смотрела в стену.

«Прости».

То же слово. Та же записка. Та же смерть.

Феликс оставил записку с одним словом. Бреннер - тоже. Совпадение? Нет. Не верю.

Я встала, прошла в спальню. Достала из шкафа коробку - ту самую, с вещами Феликса. Открыла. Перерыла бумаги.

Нашла.

Записка лежала на дне, в прозрачном файле. Я взяла её, развернула.

«Прости».

Почерк Феликса. Мелкий, нервный, с дрожащими буквами.

А теперь - тот же почерк? Нет. Бреннер писал иначе. Но слово - то же.

Я сжала записку в кулаке.

- Кто ты? - прошептала я. - Кто за этим стоит?

Тишина.

Только дождь за окном.

В дверь позвонили.

Три коротких, резких сигнала - не как обычно. Обычно Маркус звонил дважды, долго, с паузой. Это было похоже на полицию. Или на плохие новости.

Я пошла открывать.

На пороге стоял Маркус.

Бледный, взъерошенный, с красными глазами. В одной руке - пустая бутылка из-под пива. Он не пил. Или начал. Я не знала.

- Я не мог там сидеть, - сказал он. Голос его был хриплым. - Бумаги, документы, фотографии - всё напоминает о нём. О Феликсе. О Бреннере. О том, что мы не успели.

- Входи, - сказала я.

Он вошёл. Сбросил ботинки - они стукнулись о стену, оставив грязные следы. Повесил куртку - мимо крючка, она упала на пол. Я подняла.

Прошёл на кухню, сел за стол. Уронил голову на руки.

- Что теперь? - спросил он.

- Теперь будем ждать, - сказала я.

- Чего?

- Следствия. Юрген обещал узнать, кто за этим стоит.

- А если не узнает?

- Тогда мы сами будем искать.

- Как?

- У нас есть документы. Имена. Показания Петрова.

- Этого может быть недостаточно.

- Тогда найдём больше.

Он смотрел на меня. Долго. Я видела, как в его глазах что-то меняется - отчаяние сменяется решимостью, страх - гневом.

- Ты изменилась, - сказал он.

- Да.

- Ты стала сильнее.

- Я стала злее.

Он усмехнулся. Грустно.

- Я тоже.

Он протянул руку. Я взяла.

Мы сидели молча. За окном шумел Берлин.

Вечером мы сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм по телевизору. Не помню какой. Не помню, о чём он был. Чёрно-белый, наверное, довоенный. Я смотрела на экран, но видела Бреннера. Его седые волосы. Его холодные глаза. Записку.

«Прости».

- Маркус, - сказала я.

- Да?

- Ты боишься?

- Чего?

- Что они придут за нами.

Он помолчал.

- Боюсь, - сказал он. - Но я больше не убегаю.

- Я тоже.

Он обнял меня. Я прижалась к нему.

- Что бы ни случилось - мы вместе, - сказал он.

- Вместе.

За окном стемнело. Фонари зажглись, отбрасывая оранжевый свет на мокрый асфальт. Дождь перестал. Луна выглянула из-за туч - бледная, холодная, далёкая.

Я закрыла глаза.

- Нора? - прошептал Маркус.

- Мм?

- Я люблю тебя.

- Я знаю.

- Ты не ответила.

- Я люблю тебя.

- И что мы будем делать с этой любовью?

- Жить.

- Не боишься?

- Боюсь.

- Я тоже.

Он поцеловал меня в лоб.

- Спи.

- Не хочу. Боюсь, что проснусь - и ничего не будет.

- Никуда я не денусь.

- Обещаешь?

- Обещаю.