Глава 11
Два дня прошли как в тумане.
Пациенты приходили и уходили - я смотрела на них, слушала, кивала, задавала вопросы. Но мысли были далеко. В мастерской Маркуса. В документах. В именах, которые преследовали меня даже во сне.
Я не спала эти две ночи. Или спала, но плохо. Сны были рваными, тяжёлыми - аэропорт, телефонный звонок, молчание. Я просыпалась в холодном поту, смотрела в потолок, слушала, как бьётся сердце. И считала. До семнадцати. Потом начинала заново.
Сегодня у меня был выходной. Я проснулась рано - в шесть утра, когда за окном ещё было темно. Берлин спал - только редкие фары машин прорезали тьму, да где-то вдалеке сигналил мусоровоз. Я лежала, смотрела на серый потолок, на трещину в штукатурке, которую всё никак не могла заделать. Розочки на обоях в свете ночника казались бледными, почти чёрными.
В шесть тридцать я встала. Сварила кофе - чёрный, крепкий, без сахара. Села за стол, включила лампу - ту самую, с блошиного рынка, с абажуром из рисовой бумаги. Свет был тёплым, жёлтым, почти уютным.
Красный блокнот лежал передо мной. Я открыла его на последней странице - там, где написала обещание.
«Я найду правду. Для тебя. Для Маркуса. Для себя. Обещаю».
Я смотрела на эти слова и думала - с чего начать?
Петров исчез. Шредер мёртв. Бреннер молчит. Есть только документы и вопросы. Вопросы, которые плодились, как кролики - один, десять, сто.
Почему Феликс не полетел? Что он знал? Почему не сказал мне? Почему ушёл от Маркуса? Почему повесился?
Кто подписал бумаги? Кто зачеркнул имя? Кто скрыл правду?
Семнадцать секунд. Почему он молчал? Почему я не спросила?
Я взяла телефон. Набрала номер.
- Алло? - Голос на том конце провода был сонным, хриплым - как у человека, которого разбудили среди ночи, хотя на часах было восемь утра.
- Юрген, это Нора. Ты спишь?
- Теперь уже нет, - он усмехнулся. Кашлянул. - Что случилось? Полпервого ночи? Нет, погоди... - он замолчал, видимо, посмотрел на часы. - Восемь утра. Доброе утро. Ты в порядке?
- Нужна помощь.
- С чем?
- Нужно найти человека.
- Полиция? - В его голосе послышалось беспокойство. - Ты в беде?
- Нет. Лучше. Журналист.
Он помолчал. Я слышала, как он вздыхает - глубоко, с присвистом.
- Ты просишь меня о работе? В восемь утра?
- Я прошу тебя о помощи. Ради моего брата.
Снова тишина. Я слышала, как он ходит по комнате - шаги, скрип половиц.
- Приезжай, - сказал он наконец. - Через час. Я приготовлю кофе.
Юрген Шварц специализировался на расследованиях - коррупция, политические скандалы, тёмные дела больших корпораций. Ему было сорок пять, он жил один, в старой квартире с книгами от пола до потолка, и никогда не улыбался на фотографиях.
Два года назад я помогла его брату - тот был моим пациентом, прошёл через тяжёлую депрессию, чуть не покончил с собой. Юрген не забыл. Он звонил мне на каждый день рождения, присылал открытки на Рождество, иногда приглашал на ужин - я отказывалась, потому что не хотела смешивать работу и личную жизнь.
Но сегодня я приеду.
Я оделась. Джинсы, свитер - серый, тот самый, что купил Феликс. Ботинки на низком ходу - предстояло много ходить. Пальто - тёмно-синее, длинное, с большими пуговицами.
Я собрала копии документов - те, что Маркус разрешил показать. Не всё - только самое важное. Имена, даты, подписи. Техническое заключение Маркуса. Отказ главного инженера. Список персонала с обведёнными именами.
Сложила в жёлтый конверт - тот, в котором когда-то лежало приглашение на свадьбу подруги. Свадьба не состоялась - невеста передумала за три дня. Конверт остался.
В 9:15 я была у его дома.
Юрген жил в том же районе, что и я - в двух кварталах, в старом доме с высокими потолками и скрипучей лестницей. На двери его квартиры была табличка с фамилией - потрёпанная, с выцветшими буквами, но аккуратная.
Он встретил меня в дверях - высокий, лысеющий, в очках с толстыми стёклами. На нём был старый свитер - синий, с вытянутыми рукавами, и джинсы, которые помнили девяностые. Пахло кофе и свежими булочками - он купил их в булочной на углу, той самой, где женщина с коляской стояла каждое утро.
- Проходи, - сказал он. - Рассказывай.
Я прошла в гостиную. Книги - везде. На полках, на столе, на подоконниках, на полу. Немецкие, английские, французские - стопки, ряды, башни. Юрген читал по три книги в неделю, запоминал всё, никогда не выбрасывал.
Я села на диван - старый, продавленный, с вылезшей пружиной. Выложила документы на журнальный столик - тот самый, на котором стояла кружка с недопитым кофе и тарелка с крошками.
Юрген сел напротив, в кресло, которое помнило его отца. Надел очки - другие, для чтения, с толстыми линзами. Взял документы.
- Что это? - спросил он.
- Дело о катастрофе. Рейс 317.
Он замер.
- Это было три года назад, - сказал он. - Расследование закрыли. Никто не захотел копать. Компания заплатила компенсации. Семьи получили деньги. Все замолчали.
- Я знаю. - Я подвинула к нему бумаги. - Но здесь есть то, чего нет в официальных отчётах.
Он взял документы, начал читать. Молча. Долго. Я видела, как его лицо меняется - спокойное, профессиональное, с лёгкой улыбкой, которую я никогда не понимала, - потом удивление, потом тревога.
Брови поднялись. Губы сжались. Морщины на лбу стали глубже.
- Откуда это у тебя? - спросил он, не поднимая головы.
- От человека, который был там. Который проверял самолёт. Которого отстранили за три дня до катастрофы.
- Маркус Вебер?
Я удивилась.
- Ты знаешь его?
- Я слышал о нём. - Он отложил бумаги, снял очки. - Мой коллега год назад пытался взять у него интервью. Он отказался. Сказал, что не хочет говорить. Что не готов.
- А теперь готов.
- Что изменилось?
- Я.
Юрген посмотрел на меня. Долго. Я видела, как он думает - взвешивает, оценивает, решает.
- И он дал тебе это? - спросил он, показывая на документы.
- Он доверяет мне.
- Ты не просто его психолог.
- Нет. - Я помолчала. - Я - сестра Феликса. Его... друга.
Юрген снова надел очки. Взял бумаги, перечитал последнюю страницу - ту, где был список с тремя обведёнными именами.
- Твой брат - тот самый Феликс? - спросил он.
- Да.
- И он умер?
- Самоубийство. Через три месяца после катастрофы.
- И ты думаешь, это связано?
- Не знаю. - Я сжала руки на коленях. - Но я хочу знать.
Юрген вздохнул. Отложил документы. Встал, прошёл к окну, посмотрел на улицу. Я видела его спину - сутулую, напряжённую.
- Нора, это серьёзно, - сказал он, не оборачиваясь. - Если то, что здесь написано, правда - это значит, что компания знала о неисправности и скрыла её. Это уголовное дело. Десятки лет тюрьмы для тех, кто подписал бумаги.
- Я знаю.
- Ты понимаешь, что если это выплывет наружу, ты можешь пострадать?
- Понимаю.
- Компания может подать на тебя в суд. За клевету. За разглашение конфиденциальной информации.
- Пусть.
- А Маркус? - Он повернулся ко мне. - Ему могут предъявить обвинения. За подлог. За утаивание. За то, что он не сообщил о неисправности раньше.
- Он сообщал. - Я повысила голос. - Его не слушали.
- Это не важно для закона. Важно, что он мог действовать - и не действовал.
- Он испугался.
- Страх - не оправдание.
- Для закона - может быть. Для меня - да.
Юрген снова вздохнул. Вернулся в кресло, сел, устало откинулся на спинку.
- Кого ты ищешь? - спросил он.
- Игоря Петрова. Русский инженер. Он был последним, кто проверял топливную систему перед вылетом. После катастрофы он исчез.
- Ты думаешь, он может знать правду?
- Я думаю, он - ключ. - Я посмотрела ему в глаза. - Если он жив, если мы сможем с ним поговорить...
- Если он захочет говорить.
- Тогда мы найдём способ.
Юрген снова надел очки. Взял бумаги, перечитал последнюю страницу - ту, где было имя Петрова, обведённое красным.
- Я попробую, - сказал он. - Есть у меня знакомые в России. Журналисты, которые занимаются авиацией. Может, что-то узнают.
- Сколько времени нужно?
- Неделя. Может, две. - Он посмотрел на меня. - Ты готова ждать?
- У меня нет выбора.
- Всегда есть выбор.
- Не в этом случае.
Он кивнул.
- Хорошо. Я сделаю, что смогу.
- Спасибо, Юрген.
- Не за что, - он усмехнулся. - Ты спасла моего брата. Я помню.
- Как он?
- Хорошо. - Юрген улыбнулся - впервые за утро. - Работает, встречается с девушкой, собирается жениться. Говорит, что если бы не ты... - он замолчал.
- Я рада.
- Он хочет пригласить тебя на свадьбу.
- Я приду.
Юрген кивнул. Я встала, собрала документы - положила обратно в жёлтый конверт. Надела пальто.
- Позвони, когда что-то узнаешь, - сказала я.
- Позвоню.
Я вышла.
***
Я попросила Маркуса прийти вне обычного расписания. Сказала, что есть новости.
Он пришёл ровно в два. Я слышала его шаги в коридоре - тяжёлые, ровные, без спешки. Стук в дверь - три удара. Я открыла сама - не сказала «войдите», подошла, открыла дверь.
Он стоял в коридоре, в своём бомбере, с мокрыми волосами - снова шёл дождь. В руках - маленький пакет из булочной, бумажный, с коричневыми пятнами от масла.
- Привет, - сказал он.
- Привет.
- Я купил тебе круассан. Ты не ела?
- Откуда ты знаешь?
- Не знаю. Просто подумал.
Он протянул пакет. Я взяла - он был тёплым. Внутри пахло маслом и счастьем. Маленькое счастье в бумажном пакете.
- Спасибо, - сказала я.
- Не за что.
Он вошёл, сел на стул у стены. Я закрыла дверь, положила пакет на стол, села в своё кресло.
- Ты была у журналиста? - спросил он.
- Да.
- И что он сказал?
- Он поможет. Попробует найти Петрова.
- Он сможет?
- Не знаю. - Я посмотрела на пакет. - Но он обещал.
Маркус кивнул. Я заметила, что он сел не в кресло для пациентов - на стул у стены. Так же, как в первый раз. Дистанция. Защита. Страх.
- Ты доверяешь ему? - спросил он.
- Да. Он хороший журналист. И он мой должник.
- Должник?
- Я помогла его брату. Два года назад. Он был на грани. Мы прошли долгий путь. Теперь он живёт.
- Ты спасла его.
- Не я. Он сам. Я просто была рядом.
Маркус смотрел на меня долго. В его глазах было что-то - уважение? Зависть? Надежда?
- Что мы делаем сейчас? - спросил он.
- Ждём, - сказала я. - Это самое трудное.
- Я не умею ждать.
- Научишься.
Он усмехнулся.
- Ты жёсткая.
- Я реалистка.
Мы помолчали. За окном шумел Берлин - машины, голоса, жизнь. Я взяла круассан из пакета, отломила кусочек, положила в рот. Тёплый, масляный, сладкий. Почти счастье.
- Хочешь? - спросила я, протягивая пакет.
- Нет, - он покачал головой. - Я не ем.
- Почему?
- Забываю. Просто не хочется.
- Ты должен есть.
- Знаю. - Он посмотрел на меня. - Но когда внутри пустота, еда не помещается.
Я доела круассан. Вытерла пальцы салфеткой. Посмотрела на него.
- Нора, - сказал он.
- Да?
- Я хочу кое-что показать тебе.
- Что?
- Место. Где мы с Феликсом встречались. Где он сказал мне, что уходит.
Я замерла. Рука, державшая салфетку, застыла.
- Ты уверен?
- Да. - Он посмотрел на меня. - Я думаю, тебе нужно это увидеть. Не как психологу. Как сестре.
Мы поехали на метро. Вагон был полупустым - пара студентов, женщина с ребёнком, мужчина с рюкзаком. Маркус сидел напротив меня, смотрел в окно. Туннель, станция, туннель, станция. Я считала остановки.
На Эберсвальдер Штрассемы вышли. Маркус шёл быстро, я за ним. Он знал эти улицы - сворачивал без карты, без сомнений, как человек, который ходил здесь тысячи раз. Пренцлауэр-Берг был другим, чем Шёнеберг - больше зелени, больше старых домов, больше тишины. Здесь не спешили. Здесь жили.
Кафе было маленьким, на углу, с выцветшей вывеской и занавесками в цветочек. Кирпичные стены, деревянные окна, табличка на двери. Внутри пахло пирогами и кофе - старым, густым, домашним.
Старушка за стойкой улыбнулась Маркусу - узнала.
- Давно не был, - сказала она.
- Давно, фрау Кёлер.
- Твой друг? - она посмотрела на меня.
- Его сестра, - сказал Маркус.
- А, - она кивнула, как будто поняла что-то, чего я не знала. - Садитесь у окна. Я принесу кофе.
Мы сели у окна. Стол был деревянным, старым, с вырезанными на столешнице инициалами - кто-то любил кого-то много лет назад. Маркус заказал кофе - чёрный, без сахара. Я - зелёный чай.
- Здесь всё осталось по-старому, - сказал он, оглядываясь. - Столы, стулья, занавески. Даже фрау Кёлер - та же. Только старше.
- Ты часто приходил сюда?
- Каждую неделю. - Он провёл пальцем по столешнице, по вырезанным буквам. - Феликс любил этот столик. Говорил, что отсюда видно всю улицу. Что можно смотреть на людей и придумывать им жизни.
- Он всегда это делал, - сказала я. - В детстве. Мы сидели на балконе, смотрели на прохожих. Он говорил: «Этот мужчина идёт к любовнице. Эта женщина потеряла ключи. Этот мальчик боится возвращаться домой». Я смеялась.
- Он говорил мне. - Маркус улыбнулся - грустно, нежно. - Говорил, что ты не верила. Но он всегда был прав.
- Кроме одного раза, - сказала я.
- Какого?
- Он сказал, что тот мужчина в красной куртке - полицейский под прикрытием. Это был почтальон.
Маркус засмеялся - впервые за всё время, что я его знала. Негромко, но искренне.
- Ты помнишь, - сказал он.
- Я помню всё, - сказала я. - Что касается Феликса.
Он кивнул.
Фрау Кёлер принесла кофе и чай. Поставила на стол, покачала головой.
- Мальчик, - сказала она Маркусу. - Ты так и не поправился. Всё такой же худой.
- Я стараюсь, фрау Кёлер.
- Старается он, - она посмотрела на меня. - Вы присмотрите за ним. Ему нужен кто-то.
Она ушла.
- Что случилось в тот день? - спросила я. - В последний раз, когда вы были здесь.
Маркус сжал чашку. Пальцы побелели. Я видела, как он собирается с мыслями - как будто внутри него что-то сопротивлялось, не хотело выходить наружу.
- Он пришёл раньше меня, - сказал он. - Заказал кофе. Я видел, что он взволнован - руки тряслись, голос срывался.
- Что он сказал?
- «Я не могу больше». - Маркус опустил голову. Я видела его макушку - тёмные волосы, которые вились. - Я спросил: «Что?». Он сказал: «Всё. Нас. Работу. Берлин».
- Он хотел уехать?
- Я спросил: «Ты уезжаешь?». Он сказал: «Нет. Но я должен уйти». - Маркус поднял голову. - Я не понял.
- А что было на самом деле?
- Он боялся. - Маркус посмотрел мне в глаза. - Боялся, что кто-то узнает. Что он потеряет работу. Что родители отвернутся.
- Родители умерли, - сказала я.
- Я знаю. - Он сжал чашку. - Но он боялся. Иррационально. Как будто что-то преследовало его. Как будто он знал то, чего не знал я.
- Ты пытался его переубедить?
- Да. - Он кивнул. - Я сказал: «Мы справимся. Мы найдём способ».
- И что он ответил?
- «Новой жизни не будет. Есть только эта. И она рушится». - Маркус замолчал. Потом добавил: - Он встал, положил деньги на стол, поцеловал меня в щёку и ушёл.
- Ты не пошёл за ним?
- Я не мог. - Он покачал головой. - Я сидел, смотрел на пустую чашку и не мог пошевелиться.
Мы замолчали. За окном шёл дождь - мелкий, осенний, бесконечный. Люди спешили, укрываясь зонтами. Кто-то бежал, кто-то шёл, кто-то стоял под козырьком и курил. Обычный день в обычном городе.
- Маркус, - сказала я. - Ты думаешь, его решение уйти связано с катастрофой?
- Не знаю. - Он покачал головой. - Но теперь я думаю - может быть, он знал. Знал, что самолёт неисправен. Знал, что люди погибнут. Не мог это принять.
- И ушёл от тебя, потому что не хотел, чтобы ты пострадал?
- Может быть. - Он посмотрел на меня. - Или потому, что не хотел, чтобы пострадала ты.
- Я?
- Ты была его семьёй. Единственной, кто остался. Он хотел защитить тебя.
- Защитить от чего?
- От правды. - Он поставил чашку на стол. - От того, что если бы ты знала, ты бы тоже не смогла молчать. И тебя бы уничтожили.
Мы сидели молча. Дождь стучал по стеклу. Я смотрела на капли - они стекали вниз, размывая очертания улицы.
- Я должна была знать, - сказала я. - Я должна была спросить. Я должна была быть рядом.
- Ты не могла, - сказал Маркус. - Он не позволил.
- Всё равно должна была.
Он взял мою руку - осторожно, как будто боялся сломать. Пальцы его были холодными.
- Нора, - сказал он. - Ты не виновата.
- Виновата.
- Нет.
Я не ответила. Смотрела на дождь.
- Он любил тебя, - сказал Маркус. - Больше всего на свете. Он говорил: «Нора - моя совесть. Если она узнает, что я сделал, она не простит».
- Что он сделал?
- Не знаю. - Маркус покачал головой. - Но думаю, что он тоже мог предотвратить катастрофу. И не предотвратил.
Мы долго сидели молча. Пили кофе и чай. Смотрели на дождь.
Потом я встала.
- Пойдём, - сказала я.
- Куда?
- Домой. Завтра новый день.
Вечером я сидела на кухне, смотрела в окно и думала о Феликсе. О том, как он сидел в этом кафе, трясущимися руками сжимал чашку и говорил Маркусу: «Я не могу больше».
Я видела это. Не глазами - сердцем. Я чувствовала его страх. Его боль. Его одиночество.
«Почему ты не сказал мне?» - спросила я мысленно. - «Почему ты не позвонил? Я бы приехала. Я бы выслушала. Я бы помогла».
Но он не позвонил. Он позвонил в день катастрофы. Через несколько минут после разговора с Маркусом. Молчал в трубку. Дышал. Семнадцать секунд. И повесил.
«Прости», - написал он в записке.
«Прощаю», - ответила я ему сейчас.
Но он не слышал. Или слышал - там, где бывают мёртвые. Если они вообще бывают где-то.
Я достала красный блокнот. Открыла на чистой странице.
«Сегодня я была в кафе, где они встречались. Где Феликс сказал Маркусу, что уходит. Я сидела за их столом, смотрела на их улицу, пила их чай.
Я чувствовала его. Феликса. Его страх. Его боль. Его любовь.
Он любил Маркуса. Он любил меня. Он хотел защитить нас.
А мы не защитили его.
Завтра я пойду на кладбище. Впервые за год. Я скажу ему всё, что не сказала тогда.
Скажу, что прощаю. Прошу простить.
Скажу, что люблю.
Скажу, что найду правду.
Обещаю».
Я закрыла блокнот. Спрятала в ящик.
Легла.
Не спала.
Смотрела на луну за окном - бледную, холодную, далёкую.
И считала.
Раз, два, три...
Не до семнадцати.
До тех пор, пока глаза не закрылись сами.