Глава 2

Я пришла на работ у за пятнадцать минут до его прихода.

Не потому, что волновалась. Потому что не могла усидеть дома.

Ночь прошла тяжело. Я ворочалась, сбивала одеяло в комок, пила воду на кухне в три часа ночи, смотрела в окно на пустой двор и слушала, как где-то на соседней улице сигналит машина. Берлин не спит никогда. Даже в три часа ночи здесь кто-то едет, идёт, говорит, смеётся. Жизнь, которая не затихает.

Я завидовала этому городу. Он не задавал себе вопросов. Он просто был.

После того как я написала в блокноте о знакомом лице Маркуса, я попыталась уснуть. Не получилось. Я перечитала написанное раз десять, вглядываясь в слова, будто они могли дать ответ. «Мне кажется, я знаю его лицо. Не из досье. Откуда-то ещё». Эти слова висели надо мной, как туча, которая никак не могла разразиться дождём.

В какой-то момент, уже за полночь, я встала, прошла в гостиную и достала с верхней полки шкафа старую коробку. Ту самую, в которой хранились вещи Феликса. Я не открывала её больше года. Она пахла пылью и чем-то ещё - возможно, тем одеколоном, которым он пользовался. Дёшево, резко, но мне он нравился. Я говорила ему, что он пахнет как подросток. Он смеялся.

Я сидела на полу, держала коробку на коленях и не могла заставить себя открыть крышку.

«Не сейчас, - сказала я себе. - Утром. Когда будет свет».

Я поставила коробку обратно на полку и вернулась в постель. Но свет включать не стала. И коробку не открыла.

Вместо этого я лежала в темноте и считала. Раз, два, три... До двухсот. Потом сбилась. Начала заново. Уснула только под утро, когда за окном уже начало сереть.

Теперь, сидя в кабинете, я чувствовала эту усталость каждой клеткой. Кофе не помогал. Глаза щипало, в голове гудело, как в старом холодильнике.

В 9:17 я села за стол, поправила блузку, сложила руки на столе - профессиональная поза. Диктофон включён. Блокнот открыт. Ручка рядом.

Всё готово.

Кроме меня.

Я посмотрела на синюю папку с досье Маркуса. Вчера я положила её на край стола и не трогала. Сегодня она лежала там же, будто ждала. Я протянула руку, но не взяла.

«Не нужно, - сказала я себе. - Ты помнишь всё, что там написано».

В 9:28 - шаги в коридоре. Те самые: тяжёлые, ровные, без спешки. Он не искал нужную дверь - он знал, куда идёт.

Сердце ёкнуло. Я сделала глубокий вдох. Мой личный ритуал перед сложными пациентами: вдох - четыре секунды, задержка - четыре, выдох - четыре. Повторить три раза.

На третьем выдохе - стук в дверь.

Три удара. Ровно. Без пауз. Как вчера. Как будто он отстукивал какой-то ритм, который понимал только он.

- Войдите, - сказала я.

Дверь открылась.

Он был таким же, как вчера. И другим.

Тот же бомбер, тот же свитер с катышками, те же ботинки. Но под глазами - тени глубже, чем вчера. Он не спал. Или спал, но плохо. Как я.

Его волосы были влажными - будто он только что вышел из душа или попал под дождь. На плече куртки темнело мокрое пятно. Он не вытирался. Или не заметил.

Он вошёл медленно, закрыл за собой дверь, но не сел сразу. Стоял посреди кабинета, оглядываясь. Я видела, как его взгляд скользит по стенам - по моим дипломам, по стеллажу с книгами, по фикусу в горшке, который я поливаю по средам. Он изучал пространство, как будто искал что-то. Или прятался.

- Здравствуйте, Маркус, - сказала я, чтобы прервать тишину.

- Здравствуйте, - ответил он, наконец, сел. На тот же стул у стены. Ближе ко мне.

Снова нарушил правило.

Я решила не поправлять. По крайней мере, сегодня.

- Как вы себя чувствуете?

Он усмехнулся. Усмешка была невесёлой - кривой изгиб губ, который не коснулся глаз.

- Как человек, который не спит три года. - Он помолчал. - А вы? Выглядите уставшей. Не спали?

Это было нарушением. Пациент не спрашивает терапевта о состоянии. Это размывает границы, переворачивает роли, создаёт опасную близость, которая в терапии не нужна. Я знала это. Я учила этому студентов.

Я пропустила.

- Бессонница, - сказала я. - Бывает.

- Из-за меня? - Он посмотрел на меня прямо. Без вызова, без игры. Просто спросил.

- Из-за работы, - ответила я. - Давайте начнём.

Он кивнул. Сложил руки на коленях - закрытая поза. Я заметила, что его пальцы слегка дрожат. Холод в кабинете был нормальным - я редко включала отопление, потому что от него болела голова, - но эта дрожь была не от температуры.

Я посмотрела на его руки. Крупные, с длинными пальцами - руки человека, который привык работать с инструментами, с чертежами, с мелкими деталями. На правой руке, на указательном пальце, был старый шрам - белая полоска, почти незаметная, если не присматриваться.

- Вы хотели продолжить наш разговор, - сказала я. - О том, что произошло.

- Не «хотел». Должен, - поправил он. - Суд сказал, что если я не буду сотрудничать, они прекратят экспертизу и отправят дело в прокуратуру.

- Вы боитесь тюрьмы?

Он посмотрел на меня. Долго. Так, что мне захотелось отвести глаза. Но я не отвела. Это была бы ещё одна ошибка.

- Нет, - сказал он наконец. - Тюрьма - это просто помещение. Стены, решётки, расписание. Я и так живу в тюрьме. Только без решёток.

- В какой?

- В своей голове.

Он замолчал. Я ждала. Тишина в кабинете была плотной, почти осязаемой. Я слышала, как тикают настенные часы - старые, ещё бабушкины, которые я привезла из дома и повесила здесь, потому что они напоминали мне детство. Каждое тиканье отмеряло секунду. Семнадцать таких - и прошла целая вечность.

- Я расскажу вам свою версию, - сказал он. - Но не сегодня. Сегодня я хочу, чтобы вы поняли одну вещь.

- Какую?

- Я не псих. Я не страдаю галлюцинациями. Я не выдумываю то, чего не было. Я просто... не помню.

- Что именно?

- Те семнадцать секунд.

Он произнёс это так, будто выплюнул что-то горькое. Губы его сжались, на лбу пролегла морщина.

- Я помню всё, что было до. И всё, что было после. Но те семнадцать секунд - провал. Чёрная дыра. Я знаю, что они были. Я знаю, что в них случилось что-то важное. Но я не могу туда попасть.

- Это диссоциативная амнезия, - сказала я. - Защитный механизм психики. Травма настолько сильна, что мозг блокирует воспоминания.

- Я знаю, что это такое, - он говорил резко, почти грубо. - Я не идиот. Я хочу не диагноз. Я хочу...

Он замолчал. Провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть что-то невидимое.

- Что? - спросила я мягко.

- Я хочу, чтобы кто-то помог мне вспомнить.

- Для этого я здесь.

- Нет, - он покачал головой. - Вы здесь, чтобы оценить моё психическое состояние. Чтобы сказать суду: он вменяем или нет. А вспоминать - это другое.

- Иногда одно ведёт к другому.

- Вы так думаете?

- Я знаю.

Он посмотрел на меня снова. На этот раз в его глазах мелькнуло что-то, чего я не видела вчера. Интерес. Или надежда. Или и то, и другое.

- Хорошо, - сказал он. - Тогда начнём.

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. На минуту мне показалось, что он уснул - дыхание стало ровным, лицо расслабилось, исчезла морщина на лбу, губы разжались. Но потом он заговорил. Тихим, почти монотонным голосом, как будто читал лекцию.

Я взяла ручку и начала записывать.

Из показаний Маркуса Вебера, запись сеанса №2

«До катастрофы я работал в „Титан-Аэро". Ведущий инженер по системам управления полётом. Моя работа - проверять, чтобы самолёт слушался пилота. Датчики, гидравлика, электроника. Всё, что делает машину управляемой.

Я любил эту работу. Не потому, что она была престижной или хорошо оплачиваемой - хотя и то, и другое. А потому, что я чувствовал себя нужным. Каждый раз, когда самолёт взлетал и садился, я знал: в этом есть и моя заслуга. Мои датчики, мои системы, мои проверки.

Мы строили не машины. Мы строили безопасность. Или нам так казалось».

Он сделал паузу. Я ждала.

- И вы проверяли «А-847»? - спросила я, когда пауза затянулась.

- Да, - он открыл глаза, но смотрел не на меня - в потолок, на лепнину, на трещину в штукатурке, которую я всё никак не могла заделать. - Этот самолёт прошёл через мои руки за три дня до вылета. Я проверил топливную систему, систему управления, аварийные датчики. Всё было в норме.

- А что пошло не так?

- Не знаю. - Он закрыл глаза снова. - Честно. Я не знаю. Отчёты говорят, что топливный насос отказал. Но я его проверял. Он был исправен.

- Может быть, ошибка в других системах?

- Может быть. Но я не имел к ним доступа. Меня отстранили.

- Почему?

Он помолчал. Я слышала, как за окном проехала машина - слишком быстро для этого района, с визгом шин. Кто-то крикнул. Кто-то засмеялся.

- Конфликт с начальством, - сказал он наконец. - Я сказал, что самолёт не готов к эксплуатации. Они сказали, что я параноик. Я написал жалобу. Меня отстранили за три дня до катастрофы.

- Что именно вас не устроило в самолёте?

- Топливная система. Она была новой - мы никогда раньше не использовали такие насосы. На испытаниях они показывали хорошие результаты, но я хотел провести дополнительные тесты. Начальство сказало: «Нет времени, график». Я настаивал. Меня назвали паникёром. Я написал жалобу в отдел безопасности. Через день меня отстранили.

- На каком основании?

- Формально - за нарушение субординации. Но на самом деле - чтобы я не мешал. Меня отправили в оплачиваемый отпуск. Дома сидеть. Не приближаться к аэропорту.

- И вы послушались?

Он усмехнулся. Снова горько.

- Нет. Я пришёл в аэропорт в день вылета. Хотел поговорить с пилотами. Предупредить.

- И вы поговорили?

- Не помню. - Его голос дрогнул. - Вот эти семнадцать секунд. Я помню, как взял телефон. Помню, как набрал номер. А потом - темнота. А потом - гудки. Я уже не помню, говорил ли я с кем-то. Или молчал. Или сбросил.

Он замолчал. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то шевелится. Его слова ложились на что-то, что уже было во мне. Как будто он рассказывал не свою историю - а мою.

Телефон. Номер. Молчание. Гудки.

Я видела это. Слышала. Знала.

- Маркус, - сказала я. - Вы помните, кому звонили?

Он открыл глаза, посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Я видела, как его зрачки расширились, как по лицу пробежала тень - страх? Сомнение? Узнавание?

- Нет, - сказал он. - Но я знаю, что этот человек мог предотвратить катастрофу. Если бы я дозвонился. Если бы успел сказать.

- Кто это?

Он покачал головой.

- Я не могу назвать имя. Не потому, что не хочу - потому что не помню. Но я знаю, что этот человек... - он замолчал, сглотнул. Я видела, как движется его кадык. - Этот человек мёртв. Он был на борту.

Я замерла.

Сто семнадцать жертв. Один из них - тот, кому он звонил.

- Вы звонили кому-то на борту? - спросила я.

- Я не знаю, - он покачал головой. - Может быть. Но зачем? Если бы я хотел предупредить экипаж, я бы звонил в диспетчерскую. А я звонил кому-то другому.

- Откуда вы знаете?

- Чувствую. - Он коснулся рукой груди, туда, где сердце. - Здесь. Всё, что я помню - это номер. Не цифры - ощущение. Что я звонил кому-то, кто был мне дорог.

Я смотрела на него, и в голове складывались кусочки пазла. Он звонил не диспетчеру. Он звонил человеку, которого любил. Или боялся. Или уважал. Кто-то, кто был на борту. Кто-то, кто мёртв.

- Маркус, - сказала я осторожно, подбирая слова, чувствуя, как каждое из них может стать ошибкой. - Вы были в отношениях с кем-то из экипажа?

Он усмехнулся. Горько, с надрывом.

- Если бы я знал. Если бы я помнил.

- А может быть, вы не хотите помнить?

Он посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло - страх, гнев, облегчение - я не могла разобрать. Всё вместе. Клубок, который невозможно распутать.

- Может быть, - сказал он. - А может быть, я хочу, но не могу. И это одно и то же.

Мы замолчали. За окном Кантштрассе шумел город. Где-то сигналили, где-то смеялись дети, где-то проехала машина скорой помощи. Обычный день. Обычный Берлин.

А я сидела в кабинете, смотрела на пациента и думала: «Он звонил Феликсу. Я знаю. Но откуда я это знаю?»

Перед глазами снова возникло стеклянное здание аэропорта. Не новый BER, который открыли с опозданием на девять лет, а старый, с его шестиугольным терминалом и видом на взлётное поле. Табло с рейсами. Запах керосина и кофе из автомата. Телефон, который звонит. Моя рука, которая тянется к нему.

«Алло?»

Наваждение прошло так же быстро, как началось. Я моргнула. Маркус сидел на стуле, смотрел на меня.

- Вы в порядке? - спросил он.

- Да, - сказала я. - Всё в порядке. Продолжайте.

- Я всё сказал.

- Нет. Вы сказали не всё.

Он опустил голову. Я видела его макушку - непослушные тёмные волосы, которые вились на затылке. Мне захотелось дотронуться до них. Я не дотронулась.

Долго молчал. Я считала секунды. Десять. Двадцать. Тридцать.

- Я боюсь, - сказал он наконец. Его голос был тихим, почти беззвучным. - Что если я вспомню, то не смогу с этим жить.

- Вы живёте с этим уже три года.

- Нет. Я живу с пустотой. А правда может оказаться хуже.

- Правда не может быть хуже, чем не знать.

- Может. - Он поднял голову. Его глаза были влажными. - Правда может оказаться, что я не ошибся. Что я специально не сделал звонок. Что я хотел, чтобы самолёт упал.

- Вы хотели, чтобы сто семнадцать человек погибли?

- Я хотел, чтобы один из них погиб. - Он говорил медленно, как будто выталкивал каждое слово из самой глубины. - И я не знаю, кто это был. И не знаю, зачем.

Он замолчал. Я не знала, что сказать.

В моей практике были пациенты, которые боялись своих мыслей. Которые думали, что они - монстры. Которые просыпались по ночам в холодном поту, потому что им приснилось, что они кого-то убили. Но никто из них не говорил так, как Маркус. С такой обнажённой, незащищённой правдой. Без масок. Боже мой, без масок.

- Маркус, - сказала я. - Вы не монстр.

- Откуда вы знаете? - Он почти крикнул. Его голос сорвался, прозвучал резко, больно.

- Потому что монстры не боятся того, что они монстры.

Он посмотрел на меня. На этот раз без вызова. Без защиты. Просто - человек, который устал бояться.

- Спасибо, - сказал он.

- Не за что.

Мы сидели молча. Секунды тянулись, складывались в минуты. Я не смотрела на часы - не хотела, чтобы он подумал, что я тороплюсь. За окном дождь перестал. Сквозь облака пробился бледный солнечный луч, упал на стол, на мои руки, на блокнот, на его колени.

Он заговорил первым.

- У вас есть брат?

Я замерла.

Ручка выпала из пальцев. Упала на стол, покатилась, стукнулась о край, упала на пол.

Маркус посмотрел на ручку, потом на меня.

- Почему вы спрашиваете? - спросила я. Голос звучал ровно - я следила за этим. Но внутри всё дрожало.

- Не знаю. Просто... - он замолчал, будто сам не понимал, зачем задал этот вопрос. Его лицо было растерянным, как у человека, который проснулся и не помнит, где он. - Вы напоминаете мне кого-то. Кто-то говорил о вас. Давно. До катастрофы.

- Кто?

- Не помню. - Он покачал головой, провёл рукой по лицу, будто пытался стереть наваждение. - Обрывок. Чей-то голос. «Моя сестра - психолог. Самая лучшая в Берлине». Я не помню, кто это сказал. Может быть, мне показалось.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается что-то огромное, почти невыносимое. Грудную клетку сдавило, дыхание перехватило. Глаза защипало.

Феликс.

Это был голос Феликса.

Мой брат говорил обо мне Маркусу. Они знали друг друга. Работали вместе. Дружили? Или были кем-то большим? Я не знала. Я ничего не знала о жизни Феликса. Я думала, что знаю. Но я не знала ничего.

- Маркус, - сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Вы знали человека по имени Феликс?

Его лицо изменилось.

Не сильно - так, что кто-то другой мог бы не заметить. Но я заметила. Потому что смотрела на него не как психолог на пациента. Я смотрела на него как женщина, которая ищет ответ.

Лёгкая бледность, которая разлилась по щекам. Едва заметное напряжение в челюсти - желваки заходили под кожей. Руки, которые сжались на коленях так, что побелели костяшки. Дыхание, которое стало чаще.

- Почему вы спрашиваете? - спросил он. Голос был тихим, но напряжённым.

- Ответьте на вопрос.

- Нет. - Он встал. Резко, так что стул качнулся. - Сеанс закончен.

- Маркус, у нас ещё время. - Я тоже встала. Не знала зачем - просто не могла сидеть. - Двадцать минут.

- Я сказал: закончен.

Он направился к двери. Быстро, почти бегом. Я пошла за ним, обогнула стол, оказалась между ним и выходом.

- Маркус.

Он остановился. Не оборачиваясь. Я видела его спину - напряжённую, как струна. Видела, как под свитером двигаются лопатки. Как он сжимает и разжимает кулаки.

- Если вы знали Феликса - моего брата - вы должны мне сказать.

Он обернулся.

Его лицо было белым. Не бледным - белым, как бумага. Губы посерели. Глаза расширились так, что я увидела белки вокруг радужки.

- Феликс был вашим братом? - Его голос сорвался на шёпот.

- Был. - Я сглотнула ком в горле. - Он умер через несколько месяцев после катастрофы.

Маркус смотрел на меня так, будто увидел призрака.

- Я не знал, - сказал он. - Он никогда не говорил вашу фамилию. Только имя. Леонора. Он называл вас Леонора.

Говорил он это - и я вдруг услышала голос Феликса. «Леонора, ты спишь?», «Леонора, принеси мне кофе», «Леонора, ты справишься». Полное имя он использовал, когда был серьёзен. Или когда боялся.

- Вы знали его.

- Да. - Он помолчал. Провёл рукой по лицу, будто хотел спрятаться. - Мы работали вместе. До катастрофы. Он был... - Маркус замолчал, сглотнул. Я видела, как движется его кадык. - Он был моим стажёром.

У меня подкосились ноги. Я села обратно в кресло - не плавно, как обычно, а упала, как подкошенная. Кресло качнулось, скрипнуло.

- Почему вы не сказали вчера?

- Потому что я не знал, что вы - его сестра. - Он говорил быстро, торопливо, как будто боялся, что я не дам ему договорить. - Фамилия Бергер - она ничего мне не говорила. Феликс был Феликс. Без фамилии. Мы называли друг друга по имени. Он никогда не говорил о семье. Только что у него есть сестра. И что она психолог.

- А когда вы увидели меня?

- Я узнал вас. - Он произнёс это тихо, почти шёпотом. Опустился на стул - тот самый, у стены. Не рядом со мной - напротив. Впервые за два дня он сел на безопасное расстояние. - Вчера, когда вы открыли дверь. Я узнал ваше лицо. Феликс показывал вашу фотографию. Она стояла у него на столе. Он говорил: «Моя сестра. Скоро станет лучшим психологом в Берлине».

- И вы промолчали.

- Я не знал, как сказать. - Он смотрел на свои руки. Теперь они не дрожали - лежали неподвижно, как мёртвые. - Я не знал, как вы отреагируете. Я боялся, что вы откажетесь работать со мной. А мне нужна была...

Он запнулся.

- Что?

- Мне нужна была помощь. - Он поднял голову. - Я не могу вспомнить. Я пытался - с другими психологами. Они давали таблетки, гипноз, техники. Ничего не работало. А потом я подумал: может быть, вы? Его сестра? Может быть, вы сможете услышать то, чего не слышали они?

- Услышать что?

- Не знаю. - Он покачал головой. - Что-то, что связано с Феликсом. Что-то, что он знал и не сказал мне. Что-то, что я забыл.

Я молчала. В голове шумело. Мысли метались, как птицы в клетке. Феликс был его стажёром. Они работали вместе. Они были близки - насколько, я не знала. Феликс показывал мою фотографию. Феликс говорил обо мне. А потом катастрофа. А потом Феликс умер.

И Маркус - здесь. Передо мной.

- Маркус, - сказала я. - Феликс покончил с собой. Через три месяца после катастрофы.

Он закрыл глаза.

Я видела, как его веки дрожат. Как по лицу пробегают тени - наверное, он вспоминал. Или пытался не вспоминать.

- Я знаю, - сказал он. - Мне сказали.

- Кто?

- Следователь. Он пришёл ко мне через неделю после... - он замолчал, не договорив.

- Почему Феликс это сделал?

- Не знаю. - Он открыл глаза. - Но я боюсь, что это как-то связано с катастрофой. С тем звонком. С тем, что он знал и молчал. Так же, как я.

Мы смотрели друг на друга.

Тишина.

В кабинете было тихо. Даже часы, казалось, перестали тикать. Даже Берлин за окном замер - ни сигналов, ни голосов, только ветер, который шевелил мокрые листья на карнизе.

- Я не могу быть вашим терапевтом, - сказала я.

Он кивнул. Без удивления. Как будто ждал этих слов.

- Я знаю.

- Но я не могу и отказаться. Потому что если я откажусь, вы уйдете к кому-то другому. А я... - я замолчала. Горло сдавило.

- Что?

- Я хочу узнать правду о Феликсе. - Я произнесла это вслух. Впервые за три года. Не в блокноте, не в мыслях, не во сне. Вслух. - Так же, как вы - о тех семнадцати секундах.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Я видела, как в его глазах что-то меняется - недоверие, надежда, страх. Всё вместе.

- Тогда мы в одной лодке, - сказал он.

- Да, - ответила я. - В одной.

Это был момент, когда всё изменилось.

Не потому, что мы приняли решение. А потому, что у нас не было другого выхода.

Ни у него. Ни у меня.

За окном снова пошёл дождь. Крупные капли ударяли в стекло, стекали вниз, размывая очертания улицы. Берлин исчезал за серой пеленой - оставались только мы двое в этом маленьком кабинете на Кантштрассе.

Я подняла ручку с пола. Положила её на стол.

- Завтра в это же время, - сказала я.

- Завтра, - повторил он.

Он встал, надел куртку, поправил воротник. Направился к двери, но на пороге остановился.

- Нора, - сказал он. Не «доктор Бергер». Просто - Нора.

- Да?

- Феликс говорил, что вы не умеете сдаваться. Я надеюсь, он не ошибался.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Сидела в кресле, смотрела на пустой стул, на котором он сидел, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от грусти. Не от страха. От чего-то другого - от того, что у меня нет названия.

Может быть, от надежды.

Может быть, от облегчения.

Я взяла блокнот, открыла на чистой странице и написала:

«Он знал Феликса. Феликс был его стажёром. Они работали вместе. Феликс показывал ему мою фотографию. Феликс говорил обо мне. А потом катастрофа. А потом Феликс умер.

Маркус звонил кому-то перед взлётом. Он не помнит кому. Но я знаю. Я всегда знала.

Он звонил Феликсу.

А я сняла трубку».

Я смотрела на эти слова и не верила своим глазам.

Откуда я это знала? Откуда?

Ответа не было. Только дрожь в руках и чувство, что я стою на краю пропасти, в которую вот-вот упаду.

Я закрыла блокнот. Спрятала в ящик стола.

Встала, подошла к окну.

Кантштрассе текла внизу - мокрая, серая, бесконечная.

Где-то там, в этом городе, шёл Маркус Вебер. Человек, который знал моего брата. Человек, который, возможно, был последним, кто говорил с ним перед смертью.

А я - я была последней, кто слышал его голос в трубке.

И забыла.

Забыла на три года.

«Почему?» - спросила я себя.

Ответа не было.

Только дождь.

Только Берлин.

Только тишина.