Глава 14

Два дня спустя я приехала в мастерскую после работы.

Пациенты закончились в три - я освободилась раньше обычного и не смогла усидеть дома. Красный блокнот смотрел из ящика, стены давили, тишина была слишком громкой. Я переделала все дела - вымыла посуду, протёрла пыль, полила фикус, который и так чуть не утонул. Потом села на кухне, посмотрела в окно, и поняла - больше не могу. Дом стал клеткой. А я - зверем, который ходит по кругу.

Я взяла телефон, написала Маркусу: «Можно приехать?»

Он ответил через минуту: «Да. Жду».

Я оделась - джинсы, свитер, тот самый, серый, что подарил Феликс. Ботинки на низком ходу - предстояло много ходить. Пальто - тёмно-синее, длинное, с большими пуговицами. Выходя из дома, я остановилась на пороге и оглянулась. Маленькая кухня, тёмная прихожая, дверь в спальню. Всё на своих местах. Идеальный порядок.

Только внутри меня его не было.

Дорога до мастерской заняла полчаса. Я ехала на метро. Вагон был полупустым - пара студентов, женщина с ребёнком, мужчина с рюкзаком, который читал книгу в мягкой обложке. Я смотрела в окно. Туннель, станция, туннель, станция. Считала остановки.

Район был другим, чем Шёнеберг - больше зелени, больше старых домов, больше тишины. Здесь не спешили. Здесь жили. Магазины с выцветшими вывесками, кафе, где пахло пирогами и кофе, старые деревья, которые помнили войну.

Мастерская находилась на боковой улице, в старом доме с облупившейся краской. На стене - граффити: огромная рыба, плывущая в никуда. Кто-то пририсовал ей корону. Кто-то зачеркнул.

Я открыла дверь своим ключом - Маркус дал его мне в прошлый раз, сказал: «Приходи в любое время». Я не приходила. Боялась. Боялась того, что найду. Боялась того, что не найду. Боялась себя.

Мастерская встретила меня запахом пыли и старой бумаги.

Солнце за окном - бледное, октябрьское - освещало комнату, пылинки танцевали в воздухе. Маркус сидел за столом, разбирал документы. Перед ним - три стопки: «важное», «может быть важное», «не важно». Я не знала, как он определял, но доверяла.

На столе - чашка с остывшим кофе, старая фотография Феликса в рамке, кипа бумаг, перевязанных бечёвкой. На полу - коробки, папки, свёрнутые чертежи. Пыль - толстым слоем, как будто никто не убирал годами.

Маркус поднял голову. Улыбнулся - устало, но тепло.

- Привет, - сказал он.

- Привет.

Я села напротив, на единственный свободный стул. Сняла пальто, повесила на спинку.

- Ты что-то нашёл? - спросила я.

- Не знаю, - он покачал головой. - Может быть, да. Может быть, нет. Смотри.

Он протянул мне лист - старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами. Бумага была тонкой, почти прозрачной на свет. Края обтрепались, на сгибах - трещины. Кто-то складывал этот лист много раз - вчетверо, восьмеро, шестнадцатеро. Потом развернул. Оставил.

Я взяла его. Прочитала.

«Показания свидетеля. Игорь Петров, инженер. 18 октября 2018 года».

- Это его показания? - спросила я, хотя знала ответ.

- Да. - Маркус подвинулся ближе. - Он дал их через три дня после катастрофы. Полицейское расследование. Потом они исчезли.

- Как ты их нашёл?

- Они не исчезли. Их спрятали. - Он показал на стопку «не важно». - Я думал, это копия отчёта по топливной системе. Обычный технический документ. А оказалось - показания. Я перебирал бумаги вчера ночью, уже в четыре утра, хотел бросить. И вдруг - это.

Я начала читать.

«Я, Игорь Петров, инженер компании „Титан-Аэро", даю следующие показания.

За три дня до катастрофы я проводил проверку топливной системы самолёта А-847. Я обнаружил неисправность насоса высокого давления (левый). Отклонение от нормы составило 12 процентов. Это критический показатель. При такой неисправности насос мог отказать в любой момент после взлёта.

Я составил акт и доложил начальнику смены Томасу Шредеру. Он посмотрел на меня и сказал: „Никому не говори. Это не твоё дело". Я спросил: „А чьё?". Он не ответил. Он взял акт и положил его в сейф.

В день вылета я снова проверил систему. Неисправность не была устранена. Я хотел сообщить диспетчеру, но Шредер приказал мне покинуть аэропорт. Он сказал: „Если ты скажешь хоть слово, ты потеряешь работу. И визу. И возможность вернуться в Россию". Он сказал: „Ты здесь никто. Ты иностранец. Мы сделаем так, что тебя депортируют. И никто не поверит тебе".

Я испугался. Я ушёл.

Самолёт взлетел. Через четыре минуты он упал.

Я не спал с тех пор. Каждую ночь я вижу лица тех, кто был на борту. Я не знаю их имён. Но я их помню. Я помню, как они проходили через досмотр. Как смеялись. Как держали за руки детей. Как пили кофе в зале ожидания.

Я виноват. Я мог предотвратить катастрофу. Я не сделал этого, потому что испугался.

Простите меня».

Я дочитала.

Положила лист на стол.

Руки дрожали - так сильно, что бумага шелестела, как сухие листья. В горле стоял ком - твёрдый, колючий, как ёж.

- Он чувствовал то же, что и ты, - сказала я.

- Да. - Маркус сжал губы. - И то же, что и Феликс.

- Ты думаешь, Феликс знал об этих показаниях?

- Не знаю. - Маркус покачал головой. - Но думаю, что да. Он работал со Шредером. Он мог видеть этот документ. Он многое видел.

- И он молчал?

- И он молчал.

Я смотрела на лист. На слова Петрова. На его боль, которая пробивалась сквозь казённые формулировки. «Я испугался. Я ушёл». Четыре слова. Четыре удара сердца. Четыре года жизни, которую он потерял.

- Маркус, - сказала я. - Мы должны встретиться с ним.

- Мы встретимся. - Он взял мою руку. Его пальцы были холодными. - Через пять дней.

- А если он не захочет говорить?

- Захочет. - Маркус сжал мои пальцы. - Он ждал три года. Как мы. Он хочет правды. Как мы. Он не хочет больше молчать. Как мы.

- А если он боится?

- Тогда мы его обнимем. И скажем: «Ты не один». Как никто не сказал нам.

Я посмотрела на него. В его глазах стояли слёзы.

- Ты хороший человек, Маркус, - сказала я.

- Нет, - он покачал головой. - Просто устал быть плохим.

Мы просидели в мастерской до вечера. Разбирали документы, читали, спорили. Маркус нашёл ещё несколько бумаг - внутренние отчёты компании, служебные записки, письма. В одном из писем - имя Шредера и пометка: «Уволить. Немедленно. Причина - нарушение субординации».

- Это Феликс, - сказал Маркус. - Его хотели уволить.

- За что?

- За то, что он слишком много знал. За то, что он не молчал.

Я взяла письмо. Прочитала.

«Феликс Бергер, стажёр, систематически нарушает трудовую дисциплину. Распространяет ложную информацию о состоянии самолётов. Подрывает авторитет руководства. Рекомендую увольнение без выходного пособия».

Подпись - неразборчивая. Но должность - «Главный инженер». Тот же, кто отклонил заключение Маркуса.

- Карл Бреннер, - сказала я.

- Да.

- Он хотел уволить Феликса.

- Он хотел заставить его молчать. - Маркус сжал письмо. - И он заставил. Феликс боялся. Он говорил мне: «Если я потеряю работу, у меня ничего не останется».

- У него была я, - сказала я. - У него был ты.

- Он не знал. Или не верил.

Мы замолчали. За окном темнело.

- Я позвоню Юргену, - сказала я. - Попрошу найти Бреннера.

- Ты думаешь, он скажет правду?

- Не знаю. - Я покачала головой. - Но мы должны попробовать.

Домой я вернулась поздно. Маркус хотел проводить, но я сказала: «Не надо. Я сама». Он не спорил. Только сжал мою руку и сказал: «Будь осторожна».

Я шла пешком. Дождь кончился, небо было чистым - впервые за несколько дней. Луна висела над крышами, бледная, холодная, далёкая. Звёзды - редкие, бледные - проглядывали сквозь городскую подсветку.

Я думала о Петрове. О том, как он сидел в полицейском участке, трясущимися руками писал показания. О том, как он боялся потерять работу. О том, как он боялся потерять визу. О том, как он боялся.

Так же, как Маркус. Так же, как Феликс. Так же, как я.

Мы все боялись. Мы все молчали. А потом стало поздно.

Я пришла домой, разделась, повесила пальто. На кухне зажгла свет - тот самый, жёлтый, от лампы с блошиного рынка. Села за стол.

Красный блокнот лежал на своём месте. Я открыла его на новой странице.

«Сегодня я читала показания Петрова. Он обнаружил неисправность. Он доложил Шредеру. Ему сказали молчать. Он молчал. А потом самолёт упал.

Он чувствует то же, что и Маркус. Что и Феликс. Что и я.

Мы все виноваты. И мы все не виноваты.

Шредер мёртв. Бреннер жив. Феликс мёртв. Петров жив.

Мы встретимся через пять дней. Я скажу ему: „Я понимаю. Я тоже могла. И не сделала".

Может быть, это поможет. Может быть, нет.

Но я должна попробовать.

Феликс, если ты меня слышишь - помоги мне говорить. Помоги мне не бояться. Помоги мне быть сильной.

Я не была сильной. Когда ты был жив.

Теперь - буду.

Обещаю».

Я закрыла блокнот. Спрятала в ящик стола.

Легла.

Не спала.

Смотрела в потолок.

Считала.