Глава 73

Вечер опустился на город незаметно. Сначала небо стало серым - тем серым, каким оно бывает только в ноябре, когда солнце сдаётся и уходит за горизонт до утра. Потом тёмно-синим - глубоким, бархатным, с первыми звёздами, которые ещё не разгорелись. Потом чёрным - и день растаял, словно его и не было, словно он приснился.

Я сидела на диване, смотрела в окно. За окном темнело - ноябрьский день таял быстро, словно его и не было. Фонари зажглись, отбрасывая оранжевый свет на мокрый асфальт, на ветки голых деревьев, на крыши машин, припаркованных вдоль тротуара. Тени от ветвей падали на стены домов, качались, как призраки.

Где-то вдалеке слышались голоса - может быть, ссорились, может быть, смеялись. Я не разбирала слов. Только звук жизни, которая продолжалась, не спрашивая нашего разрешения. Не зная, что в одной из квартир на четвёртом этаже женщина держит в руках письмо, которое меняет всё.

Маркус сидел рядом. Молчал. Не торопил. Не спрашивал.

Просто был.

Письмо Феликса лежало на столе - я не могла спрятать его. Не могла выбросить. Не могла перестать перечитывать. Я знала его почти наизусть - каждое слово, каждую запятую, каждую дрожащую букву. «Мама», - начиналось оно. И я каждый раз спотыкалась об это слово, как о порог.

«Я люблю тебя. Несмотря ни на что».

- Он любил её, - сказала я.

- Феликс?

- Да. - Я сжала край письма. - Ту женщину. Которую никогда не знал. Которая не хотела его знать. Которая предала его.

- А она?

- Она предала его. - Голос дрогнул. - Она выбрала свою новую жизнь. Своего нового мужа. Своих новых детей. Она выбрала их, а не его.

- Он знал об этом?

- Знал. - Я покачала головой. - Он знал, что она не ответит. Что она боится. Что она вычеркнула его из своей жизни. Что она даже не хочет слышать его голос.

- Но он всё равно писал.

- Он всё равно писал. - Я посмотрела на Маркуса. - Потому что надеялся. Потому что не мог перестать надеяться. Потому что она была его матерью.

Маркус взял мою руку. Пальцы его были тёплыми.

- Ты злишься на него? - спросил он.

- Не знаю.

- За то, что он молчал.

- Да. - Я сжала его пальцы. - И за то, что не сказал мне. И за то, что ушёл. И за то, что не дал мне шанса помочь.

- Он не ушёл.

- Ушёл. - Мой голос дрогнул. - В своей голове. В своей боли. В своей тишине. Он был рядом - и его не было. Я разговаривала с ним, а он не слышал. Я смотрела на него, а он не видел.

- Он хотел защитить тебя.

- Я не хотела, чтобы меня защищали. - Я посмотрела на Маркуса. - Я хотела быть рядом. С ним. В его боли. В его страхе. В его правде.

- Ты была.

- Не тогда. - Я покачала головой. - Когда это было нужно.

Мы замолчали.

Тишина была тяжёлой. Она давила на плечи, на грудь, на голову.

Я встала, подошла к окну.

Луны не было. Только огни города - миллион оранжевых точек, которые горели в темноте, мигали, мерцали, жили своей жизнью. Красные хвосты машин, жёлтые прямоугольники окон, белые буквы реклам.

Где-то там, за этими огнями, за этими домами, за этими улицами, за этим городом, который никогда не спит, жила она - женщина, которая родила Феликса. Которая предала его. Которая убила его - не своими руками, но своим молчанием, своим страхом, своей трусостью.

Которая теперь, наверное, сидела в своей квартире, в своём тепле, среди своих вещей, может быть, смотрела телевизор, может быть, пила чай, может быть, гладила кошку. И смотрела на те же огни. И думала о том же.

- Я хочу её ненавидеть, - сказала я.

- Ненавидь.

- Не могу.

- Почему?

- Потому что она старая. - Я провела пальцем по холодному стеклу. - Потому что она одна. Потому что она плакала, когда говорила со мной.

- Ты веришь её слезам?

- Не знаю. - Я повернулась к Маркусу. - Может быть, да. Может быть, нет. Но я не могу её простить.

- Не надо.

- Я должна?

- Нет. - Он подошёл ко мне, встал рядом. Его плечо касалось моего. - Ты не должна ничего. Ни прощать. Ни забывать. Ни понимать. Ни оправдывать. Ни принимать. Ни объяснять.

- Тогда что я должна?

- Жить. - Он взял меня за лицо в ладони. - Дышать. Быть здесь.

- С тобой?

- Со мной.

- А если я не смогу?

- Сможешь.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что я знаю тебя. - Он провёл большим пальцем по моей щеке. - Ты сильная. Ты прошла через ад и не сломалась.

- Сломалась.

- Починилась. - Он улыбнулся. - И починишься снова.

- А если нет?

- Тогда я буду держать тебя, пока ты не соберёшься.

Я обняла его. Он пах кофе и домом. Тем домом, которого у меня никогда не было - пока я не встретила его. Пока он не вошёл в мой кабинет в тот первый день, мокрый от дождя, с красными глазами и дрожащими руками. Сказал: «Семнадцать секунд». И перевернул мою жизнь.

- Маркус, - сказала я.

- Да.

- Я боюсь.

- Чего?

- Что однажды я проснусь и пойму, что не чувствую ничего.

- Не проснёшься.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что я чувствую. - Он посмотрел мне в глаза. - Каждое утро. Каждый вечер. Каждую минуту.

- Что ты чувствуешь?

- Тебя.

Я закрыла глаза.

Он держал меня.

За окном шумел Берлин.

Где-то играла музыка - джаз, саксофон. Где-то смеялись люди - может быть, праздновали день рождения, может быть, просто радовались жизни. Где-то сигналили машины - кто-то спешил домой, к своим, к тем, кто ждал.

А мы стояли у окна, обнявшись, и молчали.

И это молчание было громче любых слов.

- Маркус, - сказала я.

- Да?

- Спасибо.

- За что?

- За то, что ты есть.

- Я никуда не денусь.

- Обещаешь?

- Обещаю.