Глава 8
Я пришла на пятнадцать минут раньше.
Не потому, что хотела - потому что не могла больше сидеть дома. Весь день я была как на иголках. Пациенты приходили и уходили - я смотрела на них, слушала, кивала, задавала вопросы. Но мысли были далеко. В восьми вечера.
Утро началось с того, что я не могла выбрать, что надеть. Это было глупо - я взрослая женщина, психолог, мне почти тридцать пять, а я стою перед открытым шкафом и не знаю, что надеть на встречу, которая не должна была состояться. Свитер или блузку? Джинсы или юбку? Туфли или ботинки? Каждое решение казалось важным, как будто от него зависело, придет он или нет, посмотрит на меня так или иначе, скажет правду или солжет.
Я перебрала половину гардероба - вещи летели на кровать, на стул, на пол. Серый свитер - слишком просто. Черная блузка - слишком официально. Платье - слишком вызывающе. Джинсы - слишком буднично.
В конце концов я надела то, что носила каждый день. Джинсы. Серый свитер - тот самый, который Феликс купил мне на последнее Рождество. Мягкий, с высоким воротом, который можно поднять и спрятать лицо. Он говорил: «В этом свитере ты похожа на уют». Я не знала, что это значит. Но свитер носила. Он пах Феликсом? Нет. Просто пах домом. Тем домом, которого больше не было.
Я посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза - я опять плакала ночью. Тени под ними - темные, почти черные. Я попробовала замаскировать тональным кремом - не помогло. Румянами - стало только хуже.
«Ты выглядишь как пациент», - сказала я себе.
«Я и есть пациент», - ответила я.
В 19:40 я вышла из дома. На улице было холодно - октябрьский Берлин дышал в лицо сыростью и ветром. Дождь только что кончился - асфальт блестел, в воздухе пахло озоном и мокрыми листьями. Я застегнула пальто, подняла воротник, сунула руки в карманы.
Я решила не ехать на метро. Слишком много людей. Слишком много глаз. Я хотела побыть одна, перед тем как увидеть его. Пройтись по улицам, подышать, собраться.
Я пошла пешком. От Шёнеберга до Митте - полчаса быстрым шагом. Через парк, мимо старых домов, мимо кафе, в которых когда-то сидела с Феликсом.
Берлин вечером - это город теней. Фонари отбрасывают оранжевый свет, люди спешат по своим делам, машины сигналят на перекрестках. Я шла, смотрела на витрины магазинов - уже закрытых, но подсвеченных изнутри. Манекены в неестественных позах, дорогая одежда, которую никто не купит.
Я думала о Феликсе. О том, как мы гуляли здесь. О том, как он останавливался у витрины с гитарами - он мечтал научиться играть, но так и не купил. «Дорого», - говорил он. «Жалко денег». Я предлагала подарить. Он отказывался. «Не надо. Когда-нибудь сам».
Когда-нибудь не наступило.
Я свернула на нужную улицу. Площадь жила своей жизнью. Люди спешили по делам - кто-то в кино, кто-то в ресторан, кто-то домой. Машины стояли в пробке, сигналили, перестраивались. Велосипедисты лавировали между ними, как рыбы в мутной воде. Кто-то играл на аккордеоне - грустную мелодию, которую я не узнала.
Я подошла к кафе. Большие окна, деревянные столы, мягкий жёлтый свет. Внутри было уютно - пахло корицей и кофе. Я вошла, села за столик у окна, откуда виден вход.
Заказала чай. Зелёный, с жасмином. Официант принёс его в прозрачной чашке - лепестки плавали на поверхности, как маленькие кораблики. Я смотрела на них и ждала.
Он опоздал на семь минут.
Я смотрела на часы. 20:00 - дверь не открылась. 20:01 - никто не вошёл. 20:02 - я подумала, что ошиблась кафе. Посмотрела на вывеску. Та самая. 20:03 - я начала злиться. На него. На себя. На то, что согласилась.
20:04 - я подумала: «Он не придёт. Передумал. Испугался. Правильно. Не надо нам встречаться. Это ошибка».
20:05 - я взяла телефон, проверила сообщения. Ничего.
20:06 - я решила, что уйду в 20:10. Дождусь ещё четыре минуты и уйду. Не оборачиваясь.
20:07 - дверь открылась.
Он вошёл - и кафе, казалось, стало меньше. Высокий, худой, в чёрной куртке-бомбере, с мокрыми волосами. Дождь снова пошёл, пока я сидела внутри - на его плечах блестели капли, на лице - тоже, может быть, дождь, может быть, пот, может быть, слёзы. Я не знала.
Он увидел меня. Кивнул. Подошёл.
- Привет, - сказал он. Не «здравствуйте». Не «доктор Бергер». Просто - «привет».
Голос его был хриплым. Он не спал. Или курил. Или плакал.
- Привет, - ответила я.
Он сел напротив. Снял куртку, повесил на спинку стула. Под курткой - серый свитер, тот самый, с катышками. Я уже знала его наизусть. Я заметила, что на левом рукаве появилась новая дырочка - маленькая, почти незаметная. Или она была там всегда, и я не смотрела?
- Ты пришла, - сказал он.
- Я сказала, что приду.
- Я боялся, что передумаешь.
- Я тоже боялась.
Он усмехнулся. Невесело. Усмешка была кривой - только левая сторона рта, правая осталась неподвижной.
- Что мы делаем, Нора?
- Не знаю, - сказала я. - Нарушаем правила.
- Это опасно.
- Знаю.
- Ты не боишься?
- Боюсь, - сказала я. - Но я боюсь не этого.
- А чего?
- Того, что правда окажется хуже, чем мы думаем.
Он посмотрел на меня. Долго. В его глазах что-то мелькнуло - страх? Нет, что-то другое. Облегчение? Он тоже боялся этого.
Мы замолчали. Официант подошёл - молодой парень с сережкой в ухе, с татуировкой на шее - я не разглядела, что там нарисовано. Маркус заказал кофе. Чёрный. Без сахара. Как я.
- Ты не спала? - спросил он, когда официант ушёл.
- Нет.
- Всю ночь?
- Всю ночь. Смотрела в потолок. Считала секунды.
- Тоже считаешь?
- Тоже.
- До скольких?
- До семнадцати. Потом начинаю заново.
Он кивнул. Понимающе.
- Я тоже. - Он провёл рукой по лицу. - Каждую ночь. Семнадцать секунд. Снова и снова. Как будто я могу их переписать.
- Не можешь, - сказала я.
- Знаю.
- Но продолжаешь.
- Продолжаю.
Официант принёс кофе. Маленькая белая чашка на блюдце, ложка с длинной ручкой, сахар в прозрачной вазочке - Маркус отодвинул её в сторону. Он взял чашку, подул на пар - пар клубился, поднимался вверх, таял в воздухе. Сделал глоток.
- Ты думала о том, что я сказал вчера? - спросил он. - О документах?
- Думала.
- И?
- Я хочу их увидеть.
- Даже если там то, что разрушит нас?
- Даже если.
Он поставил чашку на стол. Провёл пальцем по краю - ободок был тонким, фарфоровым.
- Там есть кое-что, - сказал он. - Что я не рассказал тебе в кабинете.
- Что именно?
- Имена.
- Чьи имена?
Он помолчал. Оглянулся по сторонам - как будто боялся, что кто-то подслушивает. За соседним столиком сидела пара - мужчина и женщина, они держались за руки и о чём-то шептались. У окна - девушка с ноутбуком, она печатала, не поднимая головы. У стойки - мужчина с газетой, он пил пиво и смотрел в телефон.
Никто не обращал на нас внимания.
Но Маркус всё равно понизил голос.
- В списке погибших есть люди, которые не должны были быть на борту. И есть люди, которые должны были быть - но не были.
- Что это значит?
- Это значит, что кто-то знал. Знал, что самолёт неисправен. И убрал своих людей.
- А посадил чужих?
- Или тех, кто мешал. - Он посмотрел на меня. - Феликс должен был быть на том рейсе.
У меня перехватило дыхание.
- Что?
- У него был билет. Я видел. За два дня до катастрофы. Он должен был лететь в Барселону. На конференцию.
- Но он не полетел?
- Нет. Он остался.
- Почему?
- Не знаю. - Маркус покачал головой. - Он не говорил. Я спросил - он сказал: «Передумал». А через три месяца он повесился.
- Ты думаешь, это связано?
- Не знаю. - Он сжал чашку. - Но я хочу узнать.
Я сидела, смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёмное. Страх? Гнев? Отчаяние?
Феликс должен был быть на том рейсе. Он остался. Выжил - тогда. А потом умер. Сам.
Почему?
- Маркус, - сказала я. - Ты знаешь, почему он не полетел?
- Нет. - Он покачал головой. - Но я надеялся, что ты знаешь.
- Я ничего не знаю. - Голос дрогнул. - Феликс ничего мне не говорил.
- Он хотел защитить тебя.
- От чего?
- От правды.
Мы замолчали. За окном дождь перестал. Небо прояснилось - показались звёзды. Берлинские звёзды - тусклые, редкие, заглушенные огнями города. Но они были.
- Нора, - сказал он.
- Да?
- Я хочу, чтобы ты знала. Я не убивал Феликса. Я не убивал никого из тех, кто был на борту. Я просто... не спас.
- Я знаю, - сказала я. - Ты не виноват.
- Виноват. - Он посмотрел мне в глаза. - Виноват в том, что испугался. В том, что не нажал на кнопку. В том, что не сказал тебе правду. В том, что молчал три года.
- Я тоже молчала.
- Ты не знала.
- Знала. - Я сглотнула. - Где-то глубоко - знала. Но не хотела знать.
Он протянул руку через стол. Его пальцы коснулись моих. Холодные, дрожащие.
- Мы оба не сделали того, что нужно, - сказал он.
- Да, - сказала я. - Мы оба.
Он не убрал руку. Я не убрала.
Мы сидели так - молча, глядя друг на друга, касаясь пальцами. В кафе играла музыка - что-то джазовое, с саксофоном. Люди за соседними столами разговаривали, смеялись, жили своей жизнью. Они не знали, что за соседним столиком два человека держатся за руки и вспоминают семнадцать секунд, которые изменили всё.
- Что теперь? - спросил он.
- Завтра, после сеанса. Ты покажешь мне документы.
- Ты уверена?
- Да.
Он кивнул. Убрал руку. Откинулся на спинку стула.
- Я боялся, что ты откажешься, - сказал он.
- Я думала об этом. - Я взяла чашку с чаем - он уже остыл. - Думала всю ночь. Отказаться, забыть, жить дальше.
- И почему не отказалась?
- Потому что не могу забыть. Потому что каждую ночь я слышу этот звонок. Потому что Феликс мёртв, и я не знаю почему.
- А если мы узнаем - и это будет хуже?
- Тогда будем жить с этим.
Он посмотрел на меня долго. Очень долго. В его глазах что-то изменилось - появилась решимость. Или смирение. Или что-то ещё, чему у меня нет названия.
- Ты сильная, Нора, - сказал он.
- Нет, - я покачала головой. - Просто у меня нет выбора.
Он допил кофе. Я допила чай - холодный, горький.
- Пойдём? - спросил он.
- Пойдём.
Он встал, надел куртку. Я взяла сумку. Мы подошли к стойке - он заплатил за нас обоих, не спрашивая.
- Я могла заплатить за себя, - сказала я.
- Знаю, - сказал он. - Я хотел заплатить за тебя.
Мы вышли на улицу. Дождь перестал, но асфальт был мокрым - фонари отражались в лужах, как маленькие солнца. Небо прояснилось - кое-где даже виднелись звёзды. Холодно. Я застегнула пальто.
- Я провожу тебя? - спросил он.
- Не надо, - сказала я. - Я сама.
- Боишься, что кто-то увидит?
- Боюсь, что не смогу уйти.
Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то - боль, нежность, страх. Всё вместе.
- Тогда прощай, - сказал он.
- До завтра, - поправила я.
- До завтра.
Он повернулся и пошёл. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. Чёрная куртка, серая шапка, быстрые шаги. Он не обернулся.
Я пошла в другую сторону.
К метро.
Вагон был почти пустым. Я села у двери, положила сумку на колени, смотрела в окно. Туннель, станция, туннель, станция. Где-то вдалеке играла музыка - кто-то с гитарой пел песню на немецком. Я не разбирала слов.
В голове крутился разговор. Каждое слово, каждая пауза, каждый взгляд.
«Феликс должен был быть на том рейсе».
Почему он не полетел? Почему остался? Он знал, что самолёт неисправен? Знал, что он упадёт? Он пытался спасти себя - или кого-то ещё?
Я закрыла глаза. И снова увидела Феликса.
За день до катастрофы. Он сидел на кухне, пил кофе, смотрел в окно. Я спросила: «Как дела?» Он ответил: «Нормально». Я спросила: «Что-то случилось?» Он сказал: «Ничего». Я не настаивала.
Почему я не настаивала?
Почему я никогда не настаивала?
Поезд подъезжал к моей станции. Я встала, вышла.
Поднялась по лестнице - сорок три ступеньки.
Вышла на улицу.
Шёнеберг спал. Только редкие прохожие, редкие машины, редкие огни в окнах.
Я подошла к своему дому, открыла дверь, поднялась на свой этаж.
Вошла в квартиру.
Тишина.
Я разделась, повесила пальто, поставила ботинки.
Прошла на кухню, включила лампу - ту самую, с блошиного рынка.
Села за стол.
Достала красный блокнот.
Открыла на чистой странице.
«Он сказал, что Феликс должен был быть на том рейсе. Он не полетел. Почему? Что он знал? Что он скрывал? Почему не сказал мне?»
Я смотрела на эти слова и не знала ответа.
«Завтра мы узнаем правду, - написала я. - Я боюсь. Но я хочу знать. Ради Феликса. Ради себя. Ради Маркуса. Даже если правда разрушит нас, мы узнаем. Потому что жить в незнании хуже».
Я закрыла блокнот.
Спрятала в ящик.
Легла.
Не спала. Долго. Считала секунды.
Но знала: завтра всё изменится.