Глава 52

Рождество приближалось.

Я чувствовала его в воздухе - холодном, прозрачном, пахнущем снегом и хвоей. Дни становились короче, ночи - длиннее. Солнце вставало поздно и садилось рано. Мы зажигали свечи в четыре часа, когда солнце уже садилось за лесом, оставляя небо розовым, фиолетовым, оранжевым.

Маркус сказал: «Нам нужна ёлка».

- Зачем? - спросила я.

- Праздник.

- Мы не праздновали три года.

- Поэтому и будем.

Он надел куртку - старую, потрёпанную, ту самую, в которой пришёл ко мне в первый раз. Взял топор - ржавый, тупой, который нашёл в сарае. Я надела пальто, шарф, перчатки.

- Мы не умеем рубить ёлки, - сказала я.

- Научимся.

Мы пошли в лес.

Лес был белым. Снег выпал на прошлой неделе и не таял - лежал ровно, глубоко, хрустел под ногами. Мы шли по тропинке, оставляя следы - две цепочки, рядом, иногда пересекающиеся.

Маркус шёл впереди, я за ним. Он знал лес - каждый поворот, каждое дерево. Я доверяла ему.

- Какую ёлку будем рубить? - спросила я.

- Небольшую.

- Чтобы влезла в дом.

- Чтобы влезла в нашу жизнь.

- Небольшую - маленькую жизнь?

- Небольшую - уютную.

Мы искали долго. Маркус браковал одну за другой - слишком высокая, слишком низкая, слишком редкая, слишком густая, слишком кривая, слишком прямая. Он был придирчивым. Я любила его за это.

- Ты привередливый, - сказала я.

- Я хочу, чтобы было красиво.

- Красота не главное.

- А что главное?

- Чтобы мы вместе её выбирали.

Он посмотрел на меня.

- Ты права.

Наконец он нашёл. Маленькая, пушистая, с зелёными лапами и серебристыми шишками. Она стояла на краю поляны, одна, как будто ждала нас.

- Эта, - сказал он.

- Красивая.

- Да.

Он встал на колени, начал рубить. Топор был тупым - ёлка не поддавалась. Маркус ударил раз, другой, третий. Только щепки летели.

- Давай я, - сказала я.

- Не умеешь.

- Научусь.

Он передал топор. Я ударила - раз, другой, третий. Ёлка упала. Бесшумно, мягко, как будто сама хотела этого.

- Видишь? - сказала я.

- Повезло.

- Это мастерство.

- Это везение.

- Спорим?

- Не буду.

Он взял ёлку за ствол, поднял. Она была лёгкой, пахла смолой и лесом.

- Понесли, - сказал он.

Мы понесли ёлку домой.

Ёлку поставили в углу, в старом ведре с песком. Маркус укрепил камнями - чтобы не упала. Ведро было дырявым, песок сыпался на пол. Мы не обращали внимания.

- Что дальше? - спросил он.

- Украшать.

- Чем?

- У нас нет игрушек.

- Придумаем.

Мы вырезали снежинки из бумаги - старых газет, которые нашли в подвале. Газеты были жёлтыми, с выцветшими буквами, с новостями десятилетней давности. Маркус резал ножницами - криво, неаккуратно. Я складывала.

- Ты не умеешь вырезать, - сказала я.

- Учусь.

- Учись быстрее.

- Не могу.

Снежинки получались кривыми, разными, но красивыми. Мы разложили их на столе, пересчитали.

- Двадцать три, - сказал Маркус.

- Мало.

- Хватит.

- Не хватит.

- Тогда сделаем ещё.

Мы вырезали ещё.

Мы нанизали клюкву на нитку - красную, блестящую, как бусы. Клюква была мелкой, скользкой, пачкала пальцы.

- Откуда клюква? - спросил он.

- В саду.

- Зимой?

- Замороженная.

- Вкусная?

- Кислая.

- Как наша жизнь?

- Как наша жизнь.

Он засмеялся.

Мы повесили бусы на ёлку. Потом - снежинки. Потом - маленькие свечи, которые я нашла в ящике стола.

- Включим? - спросил он.

- Включим.

Мы зажгли свечи. Ёлка засветилась - тёплым, жёлтым, живым светом. Огоньки дрожали, отбрасывали тени на стены.

- Красиво, - сказала я.

- Ты красивее.

- Врёшь.

- Не умею.

Он поцеловал меня.

В Рождество мы проснулись рано.

За окном было бело - снег шёл всю ночь, укрыв деревья, крыши, дороги. Тишина стояла такая, что звон в ушах. Не было ни ветра, ни машин, ни голосов. Только снег.

Маркус встал первым. Пошёл на кухню, зажёг свечи - те, что остались от вчера. Я лежала, слушала, как он гремит посудой, напевает старую песню.

- Ты религиозный? - спросила я, когда он вернулся.

- Нет.

- Поёшь рождественские песни.

- Это традиция.

- Традиция?

- Да. - Он поставил поднос на тумбочку. - Моя мама пела.

- А отец?

- Отец молчал.

- А ты?

- Я пою.

Он поцеловал меня в лоб.

На подносе была яичница - с беконом и помидорами, хлеб - тёплый, с маслом, кофе - чёрный, крепкий. И печенье - на маленькой тарелке, посыпанное сахарной пудрой.

- Ты умеешь печь? - спросила я.

- Нет, - он покачал головой. - Это первый раз.

- Вкусно?

- Не знаю. Попробуй.

Я откусила. Печенье было твёрдым, сухим, сладким. Слишком сладким. И слишком твёрдым.

- Вкусно, - сказала я.

- Врёшь.

- Не умею.

Он засмеялся. Я засмеялась.

Мы ели печенье, запивали кофе, смотрели в окно. Снег падал.

Юрген приехал после обеда.

Машина его остановилась у забора, покрытая снегом, как белым одеялом. Он вылез, потянулся, хрустнул позвоночником. Посмотрел на ёлку в окне - она светилась, даже днём.

- Уютно, - сказал он, заходя.

- Проходи, - сказал Маркус.

Юрген снял куртку - мокрую, в снегу. Повесил на крючок. Снял ботинки - оставил у порога. Прошёл на кухню, сел за стол.

В руках - свёрток, перевязанный красной лентой. Бумага была шуршащей, золотистой.

- Это вам, - сказал он, протягивая подарок.

- Что это? - спросила я.

- Открой.

Я развернула. Осторожно, чтобы не порвать бумагу. Внутри - фотография.

Мы втроём - я, Маркус, Феликс. Смеёмся, обнявшись. На заднем плане - старый аэропорт Тегель, стеклянные стены, табло с рейсами. Феликс в клетчатой рубашке, Маркус в своём бомбере, я - в свитере, который он подарил.

- Где ты это взял? - спросил Маркус.

- В архиве. - Юрген покачал головой. - Нашёл случайно.

- Это...

Я не могла говорить. Слёзы стояли в глазах.

- Это подарок, - сказал Юрген. - Чтобы вы помнили.

- Мы и так помним, - сказал Маркус.

- Но теперь у вас есть доказательство.

Я обняла Юргена. Крепко.

- Спасибо, - сказала я.

- Не за что.

Мы сидели у камина, пили глинтвейн. Дрова трещали, огонь плясал, отбрасывая тени на стены.

- Расследование завершено, - сказал Юрген.

- И? - спросил Маркус.

- Все виновные осуждены. - Он отпил глоток. - Мюллер, Шмидт, другие.

- Надолго?

- На всю жизнь. Без права досрочного освобождения.

- А отец?

- Отец мёртв. - Юрген покачал головой. - Но его имя названо. Оно вписано в обвинительное заключение. Он войдёт в историю как преступник.

- Это его не накажет.

- Ничто не накажет мёртвых.

Мы молчали. Огонь трещал.

- Что теперь? - спросила я.

- Теперь жить.

- Легко?

- Нет. - Юрген покачал головой. - Но можно.

- А мы? - спросил Маркус.

- А вы - счастливы?

- Да, - я кивнула.

- Правда?

- Правда.

Юрген улыбнулся.

- Это главное.

Юрген уехал. Машина его заурчала, выехала на просёлок, скрылась за поворотом. Снег заметал следы.

Мы остались одни.

- Маркус, - сказала я.

- Да?

- Спасибо.

- За что?

- За ёлку. За снег. За Рождество. За то, что ты есть.

- Не за что.

Он обнял меня.

- Я люблю тебя, - тихо прошептала я.

За окном падал снег.