Глава 41

Переезд занял три часа.

У меня было не так много вещей - одежда, книги, красный блокнот, лампа с блошиного рынка. Две коробки одежды. Три коробки книг. Одна - с блокнотами, фотографиями, старыми письмами. Лампа - отдельно, в руках, потому что я боялась её разбить.

Мебель оставалась в квартире на Шёнеберге - я сдавала её с кухней и спальней, не знаю, когда вернусь. Может быть, никогда. Может быть, через год. Может быть, продам.

Маркус помогал. Носил коробки вверх по лестнице - четвёртый этаж, без лифта, сорок семь ступенек, я считала. Сначала быстро, потом медленнее, потом тяжело дышал, останавливался на площадках, вытирал пот со лба.

- Я старею, - сказал он, ставя последнюю коробку в прихожей.

- Тебе тридцать семь.

- Тридцать семь - это новые сорок.

- Тридцать семь - это новые тридцать семь.

Он засмеялся. Смех его был усталым, но счастливым.

Я открыла коробку с книгами. Феликс говорил, что у меня их слишком много. «Нора, это не книги, это кирпичи. Ты можешь построить дом». Я не построила. Я просто перевезла их к Маркусу.

Мы расставляли их на полках. Мои - рядом с его. Психология, детективы, поэзия. Томас Манн соседствовал с Агатой Кристи. Рильке - с Юнгом. Всё вперемешку, как наша жизнь.

Я брала его книги, читала названия, иногда открывала.

- Ты читаешь Рильке? - спросила я.

- Раньше.

- Почему раньше?

- Потому что после катастрофы я не мог читать стихи. - Он взял книгу из моих рук, пролистал. - Они казались фальшивыми. Слишком красивыми. Слишком правильными.

- А теперь?

- Теперь - попробую.

Я положила книгу на полку.

- Нора, - сказал он.

- Да?

- Ты не жалеешь?

- О чём?

- О том, что переехала.

- Нет.

- Ты правда не жалеешь?

- Правда.

Он обнял меня.

Мы стояли посреди комнаты, среди коробок и книг, и я чувствовала - это правильно. Это место. Этот человек. Эта жизнь.

После обеда мы сидели на кухне, пили кофе. За окном снова шёл дождь. Берлин не уставал плакать. Капли стучали по стеклу, стекали вниз, размывая очертания двора.

- Расскажи мне о своих пациентах, - сказал Маркус.

- Ты хочешь слушать о чужих проблемах?

- Я хочу слушать о тебе.

- Это не обо мне. Это о них.

- Это о тебе, потому что это твоя жизнь. - Он взял мою руку. - А твоя жизнь - теперь и моя.

Я помолчала.

- Ханна боится смерти, - начала я. - Каждую ночь она просыпается в холодном поту, думает, что умрёт. Что сердце остановится. Что она не проснётся.

- Это паническое расстройство?

- Да. Классический случай. Она боится смерти, но на самом деле боится жизни. Боится, что не успеет. Не сможет. Не доживёт.

- У тебя было такое?

- Нет, - я покачала головой. - У меня была другая форма.

- Какая?

- Я боялась не смерти. - Я посмотрела в окно. - Я боялась жизни. Каждое утро просыпалась и думала: «Зачем?». Каждый вечер засыпала и думала: «Почему я ещё здесь?»

Он сжал мою руку.

- А теперь?

- Теперь - нет.

- И что изменилось?

- Ты.

Он поцеловал мои пальцы.

- Расскажи ещё о ком-нибудь, - сказал он.

- Томас. - Я вздохнула. - Томас не чувствует вкуса еды. Ест, но не понимает, зачем. Ест, но не чувствует. Всё одинаково. Всё как трава.

- Это лечится?

- Иногда. Антидепрессанты, терапия, время.

- А он лечится?

- Он пытается. Приходит каждую неделю. Садится в кресло. Рассказывает.

- Этого достаточно?

- Иногда - да. Иногда - нет. Иногда я не знаю.

- Ты боишься за него?

- Боюсь. - Я кивнула. - Что однажды он перестанет приходить. Что перестанет пытаться.

- Ты не можешь спасти всех.

- Знаю.

- Но ты пытаешься.

- Пытаюсь.

Мы замолчали. За окном дождь усилился.

- А Эльфрида? - спросил он.

- Эльфрида - моя самая старая пациентка. - Я улыбнулась. - Ей семьдесят два. Она потеряла мужа, потеряла интерес к жизни. Ходит ко мне, потому что некуда больше идти.

- Она похожа на тебя?

- Нет, - я покачала головой. - Я не хочу быть похожей на неё.

- Почему?

- Потому что она сдалась. Легла на диван и перестала бороться.

- А ты не сдалась?

- Нет.

- Почему?

- Потому что у меня еще есть силы бороться.

Он обнял меня.

Мы готовили ужин вместе. Маркус резал овощи - лук, помидоры, перец. Я ставила пасту - спагетти, мои любимые. На кухне пахло чесноком и базиликом.

- Ты умеешь готовить? - спросил он.

- Немного.

- А я - нет.

- Я заметила.

- Ты только яичницу умеешь.

- И пасту.

- Пасту умеют все.

- Не все. Ты не умеешь.

- Я умею заказывать пиццу.

Мы засмеялись.

Он подошёл ко мне сзади, обнял. Я чувствовала его дыхание на своей шее.

- Нора, - сказал он.

- Да?

- Я хочу, чтобы ты знала: я не умею готовить, но я умею любить.

- Это главное.

- Нет, - он покачал головой. - Любовь без ужина - это не любовь.

- Это философия?

- Это правда жизни.

- Чья?

- Моя.

Я засмеялась.

Мы ели пасту за маленьким столом на кухне. Свечи не зажигали - не было повода. Но было хорошо. Тихо. Спокойно.

- Маркус, - сказала я.

- Да?

- Я хочу, чтобы ты знала: я не умею готовить, но я умею любить.

- Это главное.

- Нет, - я покачала головой. - Любовь без пасты - это не любовь.

Мы засмеялись.

За окном стемнело. Дождь кончился.

Мы лежали на диване, смотрели какой-то старый фильм. Чёрно-белый. Довоенный. О любви. Я не помню, какой. Не помню, о чём он был. Помню только его руку на моей талии, его дыхание на моей шее, его спокойное сердцебиение.

- Нора, - сказал он.

- Да?

- Ты счастлива?

- Да.

- Правда?

- Правда.

- Я тоже.

Он поцеловал меня в плечо.

- Спасибо, - сказал он.

- За что?

- За то, что ты есть.

- Я никуда не денусь.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Я закрыла глаза.

Фильм шёл дальше. Мы его не смотрели.