Глава 3

Я вернулась домой и не включала свет.

Сумерки просачивались сквозь тонкие шторы, окрашивая комнату в серо-синий цвет. Берлинский октябрьский вечер — время, когда город замирает на границе между днём и ночью, не решаясь выбрать что-то одно. В такие часы мне всегда казалось, что я нахожусь между мирами — между прошлым и настоящим, между памятью и забвением, между той Норой, которая была до смерти Феликса, и той, которая пришла ей на смену.

Я сидела на кухне, на том же стуле, что и утром, сжимала кружку с остывшим чаем и смотрела в окно. Чай давно превратился в тёмную, горькую жидкость — я заварила его два часа назад и не сделала ни глотка. Внутренний двор утонул в темноте — только тусклый свет из окон напротив выхватывал кусочки мокрого асфальта, ствол чахлого дерева, чью-то тень, которая мелькнула и исчезла. На третьем этаже напротив кто-то включил телевизор — я видела мерцание синего света, но не слышала звука. Стёкла в доме старые, толстые, они глушили всё, кроме самых громких криков и сирен.

Моё отражение в стекле было бледным, почти прозрачным. Я смотрела на него и не узнавала себя.

«Кто ты теперь?» — спросила я.

Отражение не ответило.

После ухода Маркуса я просидела в кабинете ещё час. Или два. Я не смотрела на часы. Не могла встать, не могла собрать вещи, не могла заставить себя выйти в коридор, спуститься в лифте, оказаться на улице. Я смотрела на пустой стул, на котором он сидел, и прокручивала в голове наш разговор. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый взгляд.

«Феликс был вашим братом?»

«Вы знали его?»

«Мы работали вместе».

А потом — самое страшное. То, что я сказала ему, но не сказала себе до конца.

«Он звонил Феликсу».

Я не знала этого наверняка. У меня не было доказательств. Только чувство — то самое, которое шевелилось в затылке, которое не давало спать, которое заставило меня достать коробку с вещами брата.

Коробка всё ещё стояла на полке в гостиной. Я принесла её вчера, но не открыла. Стояла на пороге гостиной, смотрела на серый картон, и не могла сделать шаг.

Страх был липким, как паутина. Он опутывал руки, ноги, горло, сердце. Я боялась того, что найду. Или того, чего не найду. Или того, что найду — и это разрушит всё, что я знала о Феликсе. О себе. О той жизни, которую я построила на руинах его смерти.

А ведь я строила её долго. Три года терапии — собственной, не для пациентов. Сотни часов разговоров с супервизором, который знал всё, кроме самого главного. Бессонные ночи, когда я сидела на этом самом стуле, смотрела в это же окно и убеждала себя: «Ты не виновата. Ты не могла знать. Ты не могла предотвратить».

Но теперь я знала. Или почти знала. И убеждения больше не работали.

В восемь я наконец встала. Прошла в гостиную. Остановилась перед шкафом.

Коробка стояла на верхней полке — серая, картонная, потрёпанная по углам, с надписью «Феликс» чёрным маркером. Маркер был дешёвым, расплывшимся — буквы потеряли чёткость, превратились в серые пятна. Я написала эту надпись через месяц после его смерти, когда разбирала его квартиру. Руки дрожали тогда так же, как сейчас.

Я помню тот день. Съёмная квартира в Нойкёльне, дешёвый район, обои в цветочек, которые Феликс ненавидел, но не менял, потому что «я здесь ненадолго». Кухня с подгоревшей сковородкой на плите — он готовил яичницу в последнее утро и не помыл. Запах табака, въевшийся в шторы. И тишина. Такая же, как сейчас.

Я складывала вещи механически, не позволяя себе думать. Книги в одну стопку, фотографии в другую, документы в третью. Чертёжные листы, свёрнутые в трубки, перевязанные резинками, — я не разворачивала их, не смотрела. Боялась увидеть то, что не должна видеть.

Теперь я смотрела.

Я сняла коробку с полки. Она была тяжёлой — тяжелее, чем в тот день, когда я ставила её туда. Или мне просто казалось. Или за три года страха она набрала вес.

Я опустилась на пол, поставила коробку перед собой. Посидела минуту, глядя на потрёпанный картон, на расплывшиеся буквы, на потрескавшиеся углы. Мои пальцы дрожали, когда я поддела крышку.

Картон размок от времени — крышка поддалась с трудом, с противным скрежетом. Я откинула её в сторону.

И замерла.

Внутри пахло пылью, старой бумагой и тем самым одеколоном, который Феликс покупал в магазине у вокзала. Дёшево, резко, с нотами мускуса и чего-то цитрусового. Я говорила ему, что он пахнет как мальчишка. Он смеялся, говорил: «Нора, мне тридцать лет, какой я мальчишка».

Запах ударил в нос, и на секунду мне показалось, что Феликс здесь. Сидит рядом, закинув ногу на ногу, читает свою дурацкую книжку, отхлёбывает кофе из кружки с дыркой — той самой, которую я обещала выбросить, но так и не выбросила. Я даже обернулась — конечно, никого. Только серый вечер за окном и моя тень на стене.

Я выдохнула. Начала перебирать.

Книги. Феликс читал много — детективы, научную фантастику, что-то по инженерии. Твёрдые обложки, мягкие, потрёпанные, новые — всё перемешалось. «Три товарища» Ремарка — я помнила, как он перечитывал её каждый год, говорил, что это лучшая книга о дружбе. «1984» Оруэлла — он говорил, что это не антиутопия, а инструкция. Я вытащила несколько книг, перелистала страницы. Нашла его пометки на полях. Мелкий, аккуратный почерк, который я узнала бы из тысячи. На полях «Товарищей» — «Лена похожа на Нору». Я улыбнулась сквозь слёзы. Он считал, что я похожа на героиню Ремарка. Я не знала, хорошо это или плохо.

Фотографии. Их было много — целый конверт, перетянутый резинкой. Я развязала, высыпала на пол.

Мы в детстве — я с косичками, в платье, которое мама сшила сама, он с дурацкой чёлкой, которую мама стригла кухонными ножницами. На заднем плане — наш первый телевизор, огромный, с выпуклым экраном, и ковёр на стене, который бабушка считала верхом элегантности.

Родители на какой-то вечеринке — отец в смешном галстуке-сельди, мама с высокой причёской, какие носили в восьмидесятых. Они смеялись, держались за руки. Я не помнила их такими счастливыми. Потом отец ушёл, потом мама заболела. Остались только фотографии.

Бабушка с тортом на восьмидесятилетие — торт был с кремовыми розами, бабушка дула на свечи и никак не могла задуть. Феликс стоял рядом и хохотал. Я помнила этот день. Лето, жара, все окна открыты, пахло пирогами и сиренью.

Я смотрела на эти лица и чувствовала, как время сжимается, превращаясь в тонкую плёнку, которую можно порвать пальцем. Все эти люди были здесь, в этой комнате, в моей жизни. А теперь их нет. Только я и коробка с вещами.

Документы. Трудовой договор с «Титан-Аэро» — плотная бумага, официальные печати, подпись Феликса. Старые квитанции за квартиру — он всегда платил вовремя, даже когда денег не было. Какие-то справки из больницы — я мельком глянула и отложила, не сейчас, не сегодня. Медицинские документы — последний год его жизни. Я не была готова к ним. Может быть, никогда не буду.

Я дышала часто, поверхностно — нос забился от слёз, и воздух проходил с трудом. Руки тряслись, но я продолжала.

И — чертежи.

Они были свёрнуты в трубку, перевязаны резинкой — обычной, аптечной, которая пожелтела от времени. Такими же Феликс перевязывал свои волосы, когда они отрастали и мешали работать. Я смотрела на эту резинку и не могла оторвать взгляд. Может быть, его волосы до сих пор пахнут? Глупая мысль. Волосы давно истлели.

Я развязала резинку. Развернула чертежи.

Самолёт.

Я узнала его сразу — та же модель, что была в новостях три года назад. «А-847». Серебристый фюзеляж, два двигателя, стреловидные крылья. Я смотрела на него сотни раз по телевизору — сначала в новостях, в день катастрофы, потом в документальных фильмах о крушениях, которые почему-то начала смотреть после смерти Феликса.

Но на чертежах он был другим. Не машиной — скелетом. Линии, стрелки, цифры, технические пометки, которые я не понимала. Разрезы топливных баков, схемы проводки, узлы соединений. Феликс работал над ним. Рисовал эти схемы, делал расчёты, что-то помечал красным.

Красные пометки. Много красных пометок.

Я не понимала этих значков, но видела напряжение в каждой линии. Он не просто работал — он искал что-то. Ошибку? Неисправность? Место, где система даст сбой? Или уже дала, и он пытался понять — почему?

Я перевернула чертёж. На обороте — почерк. Не Феликса.

Другой. Более размашистый, уверенный, с длинными хвостами у букв. Я не знала этого почерка, но догадывалась, чей он.

«Маркус Вебер, проверка топливной системы, 12.09».

Я замерла.

Двенадцатое сентября. За три дня до катастрофы.

Маркус проверял топливную систему. Феликс хранил его чертежи. Или Маркус дал их Феликсу на проверку. Или они работали вместе над одним узлом.

Я не знала. Но теперь у меня было доказательство — не только слова Маркуса, не только мои ощущения. Бумага. Чернила. Даты.

Они были связаны.

Я положила чертёж на пол, рядом с коробкой. Руки дрожали так сильно, что я едва удерживала лист. Бумага шелестела, края загибались. Я прижала её коленом, чтобы не слетела.

Достала следующий.

Ещё схемы. Ещё расчёты. Ещё пометки красным — и теперь уже синим, и зелёным. Три цвета. Три разных человека. Феликс, Маркус и кто-то третий?

На одном из листов — список имён.

Я прочитала его дважды. Трижды. Четырежды, потому что глаза отказывались верить.

Фамилии, имена, должности. Восемь человек. В конце списка — «Феликс Бергер, стажёр». И напротив — вопрос, написанный красной ручкой. Не Феликсом — тем, другим почерком. Размашистым. Маркусом.

«Знает ли он?»

Знает ли Феликс?

Что он должен знать? О чём?

Я перевернула лист. Чисто.

Ни ответа. Ни подсказки. Ничего.

Я сидела на полу, среди разложенных бумаг, сжимала этот лист в руках и чувствовала, как комната плывёт. Голова кружилась, в ушах шумело — то ли кровь, то ли ветер за окном, то ли голоса тех, кого уже нет. Где-то далеко, как сквозь вату, слышались шаги соседей наверху, звук телевизора из квартиры напротив, лай собаки со двора. Обычные звуки обычного вечера. А я сидела среди мёртвых бумаг и пыталась понять, что знал мой брат. И почему он умер.

«Знает ли он?»

Что знал Феликс? Что знал Маркус? Что знаю я — и отказываюсь знать?

Я закрыла глаза.

И снова увидела аэропорт...

Это было не в новостях. Это было в моей голове — и я три года прятала это воспоминание за семью замками, за слоями серой ваты, за бессонными ночами и работой до изнеможения.

Оно пришло не сразу. Сначала — запах. Керосин и кофе из автомата. Потом — свет. Солнечный, ослепительный, который отражался от стеклянных стен терминала и бил в глаза. Потом — звуки. Объявления на немецком и английском, детский плач, гул колёс чемоданов по плитке.

Я стояла у выхода на посадку. Не помню зачем. Может быть, встречала кого-то. Может быть, провожала. Может быть, просто гуляла — я любила аэропорты, их суету, их обещание далёких городов, их иллюзию, что из жизни можно улететь, как на самолёте. Феликс смеялся надо мной. «Ты как ребёнок, честное слово. Аэропорт — это не романтика, это очередь на досмотр и пластиковая еда».

Он был прав. Но я всё равно любила.

Табло с рейсами. Берлин — Барселона, 14:22, посадка открыта.

Я смотрела на эти цифры — 14:22 — и не знала, что они станут самыми страшными в моей жизни.

Помню, как зазвонил телефон.

Вибрация в кармане пальто. Я достала — экран светился, высвечивая имя. «Феликс».

Я нажала «ответить».

— Алло?

Тишина.

— Феликс?

Дыхание. Чьё-то. Не моё. Тяжёлое, прерывистое — как у человека, который бежал или очень боялся.

— Алло? Кто это?

Я не узнала голос. Может быть, потому что не хотела узнавать. Может быть, потому что дыхание заглушало всё.

Тишина.

Семнадцать секунд. Я не считала тогда. Я считаю теперь. Каждую. Каждую ночь. Во сне и наяву.

Раз...

Я смотрю на экран, вижу «Феликс» и чувствую лёгкое раздражение — ну чего он молчит, скажи что-нибудь, у меня нет времени.

Два...

Я подношу телефон ближе к уху, пытаюсь разобрать звуки на заднем плане. Кажется, там шумят люди. Или это ветер. Или двигатели самолёта? Не знаю.

Три...

Я открываю рот, чтобы повторить «алло», но почему-то не произношу ни звука.

Четыре...

Дыхание становится чаще. Кто-то на том конце провода собирается что-то сказать. Но не говорит.

Пять...

Я смотрю на часы. 14:05. До вылета семнадцать минут. Я ещё не знаю, что это важно.

Шесть...

Тень падает на табло. Кто-то прошёл мимо. Женщина с ребёнком. Ребёнок плачет. Я смотрю на них и отвлекаюсь от телефона.

Семь...

Голос в трубке. Не слова — звук. Похожий на «я» или «но»? Не разобрать.

Восемь...

Я думаю: «Может быть, связь плохая?». Отхожу к окну, где стеклянная стена, где видно взлётное поле.

Девять...

За стеклом — самолёт. Тот самый. Серебристый, с синей полосой на фюзеляже. К нему ведут трап. Пассажиры заходят.

Десять...

Я смотрю на самолёт, потом на телефон. Дыхание на том конце становится тише.

Одиннадцать...

Я говорю: «Феликс, ты там?». Никто не отвечает.

Двенадцать...

Я чувствую странное беспокойство. Что-то не так. Но что? Я не знаю.

Тринадцать...

Я поворачиваюсь спиной к окну. Отхожу от стеклянной стены. Иду к выходу.

Четырнадцать...

В трубке — гудки.

Пятнадцать...

Я смотрю на экран. Вызов длился пятнадцать секунд? Нет. Семнадцать. Я ошибаюсь на две секунды. Но я считаю сейчас. Тогда я не считала.

Шестнадцать — я убираю телефон в карман. Думаю: «Странно. Перезвоню позже». Не перезваниваю.

Семнадцать...

Я выхожу из аэропорта. Солнце бьёт в глаза. Я щурюсь. Вдыхаю воздух. Керосин и свобода. Я ещё не знаю, что этот воздух последний.

Через четыре часа я узнаю о катастрофе.

Я не связала эти два события. Не могла. Не хотела.

Мой брат звонил мне за семнадцать секунд до того, как самолёт взлетел. Он не сказал ни слова. Или не он? Кто-то другой на его телефоне? Маркус?

Я не спросила «что случилось?».

Я забыла.

На три года.

А теперь — вспомнила.

Я открыла глаза.

Пол подо мной был холодным. Я сидела на полу, среди бумаг Феликса, и плакала. Впервые за три года. Не тихо, как привыкла, когда сжимаю зубы и заставляю себя не чувствовать. А громко, навзрыд, как ребёнок, который потерялся в незнакомом городе и не знает, как найти дорогу домой.

Слёзы текли по щекам, капали на чертежи, на фотографии, на список имён. Я не вытирала их. Пусть. Пусть видят. Пусть знают, что я всё-таки умею чувствовать.

Я плакала о Феликсе, которого не спасла.

О Маркусе, который не нажал на кнопку.

О себе, которая не спросила «что случилось?».

О всех тех, кто умер — и о тех, кто остался жить с этим грузом.

Семнадцать секунд. С обеих сторон.

Я не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Луна за окном поднялась выше — сначала я видела её край, потом полдиска, потом она скрылась за крышей соседнего дома. Наверное, прошёл час. Или два.

Я сидела на полу, пока ноги не затекли, пока спина не заболела от неудобной позы. Потом я встала, собрала бумаги обратно в коробку — не все, только те, что просмотрела. Остальное оставила на полу. Завтра. Всему своё время.

Телефон зазвонил — я вздрогнула от неожиданности. Посмотрела на экран. Незнакомый номер. Берлинский код, но цифры незнакомые. Может быть, реклама. Может быть, один из пациентов — у некоторых есть мой мобильный, на случай кризиса.

Я не ответила.

Телефон замолчал. Тишина.

Я пошла на кухню, налить воды. Руки всё ещё дрожали. В горле пересохло — от слёз, от дыхания, от страха.

Телефон зазвонил снова.

Тот же номер.

Я взяла трубку.

— Нора?

Голос Маркуса. Я узнала его сразу — низкий, с хрипотцой, как будто он курит, хотя в досье было написано «не курит». Может быть, он начал после катастрофы. Может быть, я бы тоже начала.

— Да, — сказала я. Собственный голос показался чужим — хриплым, сломанным, не моим.

— Извините, что звоню. — Он говорил быстро, как будто боялся, что я повешу трубку. — Я взял ваш номер у коллеги. Сказал, что срочно.

— Что случилось?

— Я вспомнил. — Пауза. Я слышала его дыхание — частое, прерывистое. — Не всё. Но кое-что.

Я закрыла глаза.

— Что?

— Номер. Я вспомнил номер, который набирал.

У меня перехватило дыхание. Сердце забилось где-то в горле.

— Какой номер?

Он назвал.

Семь цифр.

Одна за другой.

Я знала их наизусть. Они не менялись десять лет. Феликс получил этот номер, когда переехал в свою первую квартиру, и клялся, что никогда его не сменит. «Я не люблю перемены», — говорил он. И не менял.

Это был номер Феликса.

— Это номер моего брата, — сказала я.

Тишина на том конце провода. Такая же, как тогда. Только теперь я не хотела класть трубку.

— Вы уверены? — спросил он. Голос дрожал.

— Да. — Я села на пол, прислонилась спиной к стене. Ноги не держали. — Я помню его наизусть.

— Значит, я звонил Феликсу. — Он говорил медленно, будто примерял каждое слово, пробовал его на вкус, проверял, не обожжётся ли. — За семнадцать секунд до взлёта.

— Да.

— Он не взял трубку?

Я молчала.

— Нора?

— Взял, — сказала я. Голос сорвался. — Он взял. Но это была я.

— Что?

— Феликса не было рядом. Трубку взяла я. Он оставил телефон на столе, вышел на минуту. Или я была у него дома. Не помню. — Я сглотнула. — Я знаю только, что это была я. Вы звонили не ему. Вы звонили мне.

Тишина. Долгая. Такая, что я подумала — связь прервалась. Проверила экран — нет, шло время, секунды сменяли друг друга. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

— Вы помните? — спросил он наконец. Голос был тихим, почти шёпотом.

— Я только что вспомнила. — Я закрыла глаза. — Сидела на полу, разбирала вещи Феликса. И вспомнила. Весь день. Как будто он был вчера.

— Что я сказал?

— Ничего. — Я сглотнула. Горло саднило. — Вы молчали семнадцать секунд. Я ждала. Я сказала «алло» два раза. Потом спросила «кто это?». Вы не ответили. Только дышали. А потом сбросили.

— А вы?

— Что — я?

— Что вы сделали?

— Ничего. — Я открыла глаза, посмотрела в потолок, на трещину в штукатурке, которую всё никак не могла заделать. — Я убрала телефон в карман и пошла пить кофе. Через четыре часа узнала о катастрофе. Не связала эти два события. Забыла.

— Забыли?

— Забыла.

Мы замолчали. Я слышала, как он дышит. Иногда дыхание прерывалось — может быть, он курил. Может быть, плакал. Я не знала.

— Мы оба не сделали того, что нужно было, — сказала я. — Вы не сказали. Я не спросила.

— Семнадцать секунд, — сказал он.

— Семнадцать секунд.

Тишина. За окном завыл ветер. Где-то хлопнула дверь подъезда — кто-то вернулся домой с работы, с прогулки, от любовницы. Обычный вечер. Обычный Берлин. А мы сидели в разных концах города и держались за телефоны, как за спасательные круги.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь мы будем помнить, — сказала я. — Это всё, что мы можем.

— Этого мало.

— Знаю.

Я сжала телефон так сильно, что побелели костяшки.

— Маркус, — сказала я.

— Да?

— Завтра в девять тридцать. Как обычно.

— Я приду.

— Знаю.

Я хотела ещё что-то сказать. Что мы справимся. Что правда не убьёт нас. Что я не брошу его, как бросила Феликса. Но слова застряли в горле. Слишком много. Слишком рано.

— Пока, — сказала я.

— Пока, Нора.

Я нажала «отбой».

Смотрела на экран, на список вызовов, на семь цифр, которые навсегда изменили мою жизнь.

Четырнадцать секунд длился разговор. На три меньше, чем тот, первый. Может быть, в следующий раз мы уложимся в десять. Может быть, научимся говорить быстро. Пока время не кончилось.

Я положила телефон на пол, рядом с коробкой.

И снова заплакала.

Но теперь — тише. И легче.

Потому что я была не одна.

И он — не один.

Мы были вдвоём в этом городе, с двумя семнадцатисекундными провалами, которые наконец-то заполнились правдой.

Правдой, с которой нужно было жить.